SR
← The Way of a Pilgrim (Otkrovennye Rasskazy Strannika)/Book 1 · Откровенные рассказы странника духовному своему отцу (The Way of a Pilgrim)
Chapter 3PilgrimWay.1.3

Рассказ третий

A Life Formed by Scripture

The pilgrim recounts his early childhood, the loss of his parents, and how his grandfather taught him to read and pray using the Bible.

Just before leaving Irkutsk, I went one last time to the spiritual father I had been talking with and said, "Well, I'm fully on the road to Jerusalem now; I've come to say goodbye and to thank you for your Christian love toward me, an unworthy pilgrim." He replied, "May God bless your way." "But why haven't you told me anything about yourself—who you are and where you're from?" I've heard a great deal from you about your travels; it would be interesting to learn about your origins and your life before you took up pilgrimage. All right, I said, I'll gladly tell you that as well. It isn't a long story. I was born in a village in the Oryol province. After our father and mother died, two of us were left—me and my older brother. He was ten, and I was two, turning three. So our grandfather took us in to support us; he was a well-to-do, honest old man who kept an inn on the main road, and because of his kindness a great many travelers used to stay with him. So we came to live with him; my brother was lively and was always running around the village, while I mostly hung around grandfather. On feast days, we went to church with him, and at home he often read the Bible—the very one I still have. My brother grew up and went bad—he took to drink. I was seven by then; one day I was lying on the stove with my brother, and he shoved me off and injured my left arm.1 From that day to this I haven't been able to use it—it's completely withered. Grandfather, seeing that I would be unfit for farm work, began teaching me to read and write, and since we had no primer, he taught me from that same Bible—pointing out the letters, making me put words together and notice the letters. Even now I don't understand how, by repeating after him, over time I learned to read. And finally, when grandfather's eyesight began to fail, he often made me read the Bible while he listened and corrected me. A district clerk often stayed with us who wrote beautifully; I would watch, and I liked how he wrote.2 So I myself began forming words after his example; he showed me, gave me paper and ink, and sharpened quills for me. That’s how I learned to write. Grandfather was pleased and instructed me, "Now God has opened literacy to you; you'll be somebody. So thank the Lord for it, and pray more often."3 We went to church for every service and also prayed often at home. They made me read, "Have mercy on me, O God," while Grandfather and Grandmother made prostrations or knelt.

Loss and the Call to Wander

Following the death of his grandfather and the betrayal by his brother, the pilgrim and his wife live in poverty until her death prompts him to begin his life of wandering.

At last I turned seventeen, and Grandmother died. Grandfather began saying to me: Look, we have no mistress in the house — and how are we supposed to manage without a woman? Your older brother has gotten into a mess; I want to marry you off.4 I refused, pointing to my disability, but Grandfather insisted, and they married me off; they chose a steady, good girl of twenty.5 A year passed, and my grandfather fell mortally ill. Calling me to him, he began to take his leave and said: Here is the house and the whole inheritance for you; live by your conscience, don't deceive anyone, and pray to God above all — everything is from Him. Don't put your hope in anything but God; go to church, read the Bible, and remember me and the old woman in your prayers.6 And here is a thousand rubles for you as well; take care of it, don't waste it for nothing, but don't be stingy either — give to the poor and to God's churches. So he died, and I buried him. My brother grew envious that the homestead and property had been left to me alone; he began to hate me, and the Enemy helped him so much in this that he even intended to kill me.7 At last, this is what he did one night while we were asleep and there were no lodgers: he forced open the storeroom where the money was kept, took it out of the chest, and set the storeroom on fire. We only became aware of it when the whole cottage and yard were already on fire, and we barely scrambled out through the window in nothing but what we were sleeping in. The Bible had been under our heads, and we snatched it up and took it with us. As we watched our house burn, we said to each other, "Glory to God!" At least the Bible was saved—at least we have something to comfort us in our grief. So all our property burned up, and our brother disappeared without a trace. We only found out later, when he took to drinking and boasting that he had carried off the money and set the place on fire.8 We were left naked and barefoot, completely destitute; somehow we built a small hut on credit and began to live as poor, solitary people. My wife was a skilled craftswoman—weaving, spinning, and sewing—so she took in work, labored day and night, and fed me.9 But because of my crippled hand, I couldn't even braid bast shoes.10 While she wove or spun, I would sit beside her and read the Bible; she would listen, and sometimes she would start to cry. When I ask her, "What are you crying about?" "After all, glory to God, we're getting by." Then she answers: "It's that I'm so deeply moved — what's written in the Bible is so beautiful."11 We also remembered my grandfather's instruction: we fasted often, read the Akathist to the Mother of God every morning, and at night we each made a thousand prostrations so we wouldn't fall into temptation. So we lived peacefully for two years. But here's what's remarkable: although we had no idea of interior prayer done in the heart and had never even heard of it—we prayed only with our lips and made prostrations without understanding, tumbling about like blockheads—still we had a hunger for prayer, and long exterior prayer done without understanding didn't seem hard; we carried it out with pleasure. Clearly a certain teacher told me the truth: that there is a secret prayer within a person of which he himself is unaware—how it arises of itself, unknown, in the soul, and stirs him to pray with whatever prayers he knows and as best he can. After two years of that life, my wife suddenly fell ill with a high fever and, after receiving Communion, died on the ninth day. I was left completely alone, and I couldn't work; I had to go out into the world to beg, yet I was ashamed to ask for alms. On top of that, such grief for my wife came over me that I didn't know where to turn.12 Whenever I went into our hut and saw her clothes or one of her kerchiefs, I would cry out and collapse, unconscious. I couldn't bear the anguish of living at home any longer, so I sold my hut for twenty rubles and gave away all my clothes and my wife's to the poor. Because of my disability they gave me a permanent discharge passport, and I immediately took my beloved Bible and set off wherever my eyes would lead me.13 Once I had set out, I wondered: where should I go now? I'll go first to Kiev, pay reverence to God's holy ones, and ask for their help in my sorrow.14 As soon as I resolved to do this, I felt lighter, and I reached Kiev with a glad heart.

The Age of Christ

The pilgrim reflects on his thirteen years of wandering and his hope for Jerusalem, concluding with the revelation that he is thirty-three years old.

For thirteen years now, I've been wandering constantly from place to place; I've visited many churches and monasteries, and now I roam ever further across the steppes and fields. I don't know whether the Lord will be gracious enough to let me reach holy Jerusalem.15 There, if it is God's will, it would already be time to bury my sinful bones. And how old are you? Thirty-three years old. The age of Christ!16

Read the original Latin

Пред самым выходом из Иркутска, я пошел еще к духовному отцу, с которым вел беседы, и сказал ему: вот я уже совсем на пути в Иерусалим; зашел проститься, да поблагодарить за христианскую любовь ко мне, недостойному страннику. Он сказал мне: Бог да благословит путь твой. Но что же ты ничего мне не сказал о себе, кто ты и откуда. Много я наслушался от тебя о твоих путешествиях; любопытно было бы узнать о твоем происхождении и жизни до странничества.

Хорошо, сказал я, с удовольствием расскажу и это. Это не длинная история.

Родился я в деревне Орловской губернии. После отца и матери осталось нас двое, я, да старший брат мой. Ему было десять лет, а мне два года - третий. Вот и взял нас дедушка к себе на прокормление; он был старик зажиточный и честный, держал постоялый двор на большой дороге, и по доброте его много стаивало у него приезжих. Стали мы у него жить; брат мой был резв, и все бегал по деревне, а я больше вертелся около дедушки. По праздникам ходили мы с ним в церковь, а дома он часто читывал Библию, вот эту самую, которая у меня. Брат мой вырос и испортился, - приучился пить. Мне было уже семь лет; однажды я лежал с братом моим на печи, и он столкнул меня оттуда, и повредил левую руку.

С тех пор и по сие время ею не владею, - вся высохла.

Дедушка, видя, что я к сельским работам буду не способен, начал учить меня грамоте, и как азбуки у нас не было, то он учил меня по сей же Библии, как-то: указывая азы, заставлял складывать слова, да примечать буквы. Так и сам не понимаю, каким образом, твердя за ним, я в продолжение времени научился читать. И наконец, когда дедушка стал худо видеть, то часто меня уже заставлял читать Библию, а сам слушал, да поправлял. У нас нередко стаивал земский писарь, который писал прекрасно, я смотрел, и мне нравилось, как он пишет. Вот я и сам по его примеру начал выводить слова, он мне указывал, давал бумаги и чернил и чинил мне перья. Так я и писать научился. Дедушка был сему рад, и наставлял меня так: вот теперь тебе Бог открыл грамоту, будешь человеком, а потому благодари за сие Господа, и чаще молись. Итак, мы ко всем службам ходили в церковь, да и дома очень часто молились; меня заставляли читать: Помилуй мя Боже, а дедушка с бабушкой клали поклоны, или стояли на коленях.

Наконец, мне уже стало семнадцать лет, и бабушка умерла. Дедушка стал говорить мне: вот у нас нет хозяйки в дому, а как без бабы? Старший брат твой замотался, я хочу тебя женить. Я оказывался, представляя свое увечье, но дедушка настоял, и меня женили, выбрали девку степенную и добрую, двадцати лет. Прошел год, и дедушка мой сделался при смерти болен. Призвавши меня, начал он прощаться и говорит: вот тебе дом и все наследство, живи по совести, никого не обманывай, да молись больше всего Богу, все от Него. Ни на что не надейся, кроме Бога, ходи в церковь, читай Библию, да нас со старухой поминай. Вот тебе и денег тысяча рублей, береги, попусту не трать, но и скуп не будь, нищим и церквам Божиим подавай.

Так он умер, и я похоронил его. Брату стало завидно, что двор и имение отданы одному мне; он начал на меня злиться, и до того враг в сем помогал ему, что даже намеревался убить меня. Наконец, вот что он сделал ночью, когда мы спали и постояльцев никого не было: подломал чулан, где хранились деньги, вытащил их из сундука, да и зажег чулан. Мы услышали уже тогда, когда вся изба и двор занялись огнем, и едва выскочили из окошка, в том только, в чем спали.

Библия лежала у нас под головами, и мы ее выхватили с собой. Смотревши, как горел дом наш, мы между собой говорили: слава Богу! хоть Библия-то уцелела, хоть есть чем утешиться нам в горе. Итак все имущество наше сгорело, и брат от нас ушел без вести. Уже после узнали, когда он начал пьянствовать, да хвалиться, что он деньги унес и двор зажег.

Остались мы наги и босы, совершенные нищие, кое-как в долг поставили маленькую хижину, да и стали жить бобылями. Жена моя была рукодельная мастерица: ткать, прясть, шить, брала у люден работу, да день и ночь трудилась, и меня кормила. Я же по безрукости моей даже и лаптей плесть не мог. Она бывало ткет или прядет, а я сижу около ее, да читаю Библию, и она слушает, да иногда и заплачет. Когда я спрошу: о чем же ты плачешь? Ведь, слава Богу, живем. То она и ответит: то мне умилительно, что в Библии-то очень хорошо написано. Также помнили и дедушкино приказание, - постились часто, каждое утро читали акафист Божией Матери, и на ночь клали по тысяче поклонов, чтобы не искушаться.

Итак жили мы спокойно два года. Но вот что удивительно, что хотя о внутренней молитве, творимой в сердце, и понятия мы не имели и никогда не слыхали, а молились просто только языком, да без толку клали поклоны, как болваны кувыркались, а охота к молитве была, и долгая наружная и без понятия молитва не казалась трудною, но отправлялась с удовольствием. Видно правду мне сказал один учитель, что бывает тайная молитва внутри человека, о которой он и сам не знает, как она сама собою производится неведомо в душе, и возбуждает к молению, кто какое знает и как умеет.

По прошествии двух лет таковой нашей жизни, вдруг жена моя занемогла сильною горячкою и, причастившись, на девятый день скончалась. Остался я один одинехонек, делать ничего не мог; пришлось ходить по миру, а было совестно просить милостыню; к тому же такая напала на меня грусть по жене, что не знал, куда деваться. Как бывало войду в свою хижину, да увижу ее одежду, или какой-нибудь платок, так и взвою, да и упаду без памяти. Итак, не мог я долее переносить тоски моей, живши дома, а потому продал свою хижину за 20 рублей, а какая была одежда моя и женина, всю роздал нищим. Мне дали по калечеству моему вечный увольнительный паспорт, и я немедленно взял свою любезную Библию, да и пошел куда глаза глядят. Вышедши, думал я, куда ж теперь идти? Пойду прежде всего в Киев, поклонюсь угодникам Божиим и попрошу их помощи в скорби моей. Как скоро решился на сие, стало мне легче, и дошел я до Киева с отрадою.

С тех пор, вот уже 13 лет, безостановочно странствую по разным местам; обходил много церквей и монастырей, а теперь все уже больше скитаюсь по степям, да по полям. Не знаю, благоволит ли Господь добраться до святого Иерусалима. Там пора бы, если будет воля Божия, уже и грешные кости похоронить.

А сколько тебе от роду лет? - Тридцать три года.

Возраста Христова!

Notes

  1. 1 ↩печь here is the traditional Russian masonry stove with a sleeping shelf, not a free-standing cookstove; rendered as 'stove' for plain modern English.
  2. 2 ↩земский писарь: rural administrative clerk (zemstvo/district scribe); rendered as 'district clerk' for modern readability.
  3. 3 ↩будешь человеком: peasant idiom for becoming a person of standing/capability, not bare biological manhood; rendered 'you'll be somebody'.
  4. 4 ↩замотался: folk speech for having entangled/ruined oneself or made a wreck of one's affairs; rendered as 'gotten into a mess' rather than a more literary 'dissipated.'
  5. 5 ↩Source has оказывался; sense and common reading of this narrative require отказывался ('I refused'). Translated as refusal.
  6. 6 ↩поминай: Orthodox commemorative prayer for the dead (and for the living before death); rendered as 'remember ... in your prayers.'
  7. 7 ↩Russian «враг» here is the traditional Orthodox name for the Devil (the Enemy), not merely a human foe.
  8. 8 ↩двор can mean courtyard, farmstead, or the whole homestead; rendered as 'the place' to match the household compound already in view.
  9. 9 ↩Source has «у люден»; read as intended «у людей» (from people).
  10. 10 ↩«безрукость» can mean general hand-clumsiness; in this narrative it points to the speaker's disabled/withered arm, so rendered as 'crippled hand'.
  11. 11 ↩«умилительно» carries the Orthodox sense of tender, grace-touched emotion (umilenie), not mere sentimentality.
  12. 12 ↩ходить по миру here means living by alms as a wanderer, not mere travel; rendered as going out into the world begging.
  13. 13 ↩вечный увольнительный паспорт: an Imperial Russian permanent passport of discharge, here granted on account of disability (калечество), freeing the bearer [REDACTED] unrestricted travel.
  14. 14 ↩угодникам Божиим: the saints of God (here, those venerated at Kiev); rendered as God's holy ones to keep plain contemporary English without flattening the veneration sense of поклонюсь.
  15. 15 ↩благоволит ли Господь keeps the sense of divine favor/permission; rendered as gracious allowance rather than mere desire or chance.
  16. 16 ↩Russian elliptical exclamation Возраста Христова! after someone states they are thirty-three: the traditional age of Christ at his Passion, not a literal genitive phrase needing expansion.

The Way of a Pilgrim (Otkrovennye Rasskazy Strannika) companion

A daily portion of stillness

Chosen Portion delivers one short contemplative reading and a guided moment of silence each day — the ascent, one step at a time.

Chosen Portion is the paced doorway into this collection: it portions the dense mystical treatises into one daily reading plus guided silence, exactly as the 14-day plan teaches.

  • Daily bite-sized excerpts from the contemplative classics, never a wall of text
  • A built-in timed stillness practice that grows from 2 minutes to 10
  • Gentle progression through the tradition — the app remembers where you are on the ascent
Chosen Portion — Daily Prayer (free iOS app) →