← The Way of a Pilgrim (Otkrovennye Rasskazy Strannika)/Book 1 · Откровенные рассказы странника духовному своему отцу (The Way of a Pilgrim)

Chapter 2PilgrimWay.1.2

Рассказ второй

The Way of Interior Prayer

The pilgrim continues his journey through Siberia, experiencing the prayer of the heart and finding deep consolation in the Philokalia.

For a long time, I wandered from place to place with the Jesus Prayer as my companion; it encouraged and comforted me on every road, in every meeting, and in every circumstance.¹ Eventually, I felt it would be better to settle in one place—both for more convenient solitude and to study the Philokalia. I had only been reading it bit by bit whenever I found shelter for the night or rested during the day, but I had a strong desire to study it steadily and, with faith, draw from it true instruction for the salvation of the soul through prayer of the heart. However, despite my desire, I couldn't find work I was capable of doing because my left hand had been useless since early childhood. Unable to find a permanent home, I set out for Siberia toward St. Innocent of Irkutsk, thinking that traveling through the forests and steppes would be quieter and therefore more conducive to prayer and reading.² So I walked, saying the prayer aloud without stopping. Before long, I felt that the prayer had somehow begun to pass into my heart on its own. My heart, in its ordinary beating, began to form the words within itself with every beat—for example: 1) Lord, 2) Jesus, 3) Christ, and so on.³ I stopped saying the prayer with my lips and began to listen carefully to how my heart was speaking, remembering how the late elder had explained it to me—and how pleasant it was. Then I began to feel a fine pain in the heart, and in my thoughts such love for Jesus Christ that it seemed if I saw Him I would throw myself at His feet and not let them go from my hands, kissing them sweetly to tears, and thanking Him that by His mercy and love He grants such consolation through His name to His unworthy and sinful creature.⁴ Then a kind of healing warmth began to stir in my heart, and it spread through my entire chest. This turned me especially to careful reading of the Philokalia, both so I could check my experiences and so I could learn the further practice of interior prayer of the heart; for without that checking I was afraid of falling into spiritual delusion, or of taking natural effects for those of grace, and of growing proud at having acquired prayer so quickly, as I had heard from my late elder.⁵ So I began traveling mostly at night, spending my days sitting in the forest under the trees, reading the Philokalia. Oh, how much that was new, how much that was wise and previously unknown, this reading revealed to me! As I studied, I tasted a sweetness I couldn't have even imagined before. It's true that some passages were still unclear when my dull mind read them, but the effects that came from prayer of the heart made plain what I hadn't understood; besides that, I sometimes also saw my late elder in a dream, and he explained much to me, and above all he bent my foolish soul toward humility. For more than two summer months, I lived in such bliss.⁶ I traveled mostly through forests and along country roads. If I came to a village, I'd ask for a bag of dried bread and a handful of salt, fill my little bark cup with water, and set off again for about a hundred versts.⁷

Trials and Divine Providence

After being robbed of his books, the pilgrim experiences a spiritual crisis, receives guidance in a dream, and eventually recovers his treasures through an encounter with a kind captain.

Whether it was for the sins of my wretched soul, or from some need in the spiritual life, or for better instruction and experience — toward the end of summer, temptations began to appear.⁸ Namely: I came out onto the main road, and at dusk two men who looked like soldiers overtook me; they began demanding money from me.⁹ When I told them I didn't have a single kopeck, they didn't believe me and shouted insolently, "You're lying!" "Pilgrims pick up plenty of money!" One of them said, "What's the use of talking to him?" and struck me on the head with a club so hard that I fell unconscious. I don't know how long I lay unconscious; but when I came to, I saw that I was lying by the woods near the road, all torn and disheveled, and my bag was gone — only the cut cords by which it had been carried were left. Thank God they didn't take my passport, which lay in my worn-out cap so I could show it at once wherever it was required. Getting up, I wept bitterly — not so much from the headache as because they had robbed me of my books, the Bible and the Philokalia, which had been in the stolen bag.¹⁰ Day and night, I never stopped grieving and weeping. Where is my Bible now—the one I’d read since I was little and always kept with me? Where is my Philokalia, from which I’d drawn both instruction and consolation?¹¹ I’ve lost, wretched man that I am, both the first and the last treasure of my life—and I hadn’t even had my fill of them yet.¹² It would have been better if they’d killed me outright than for me to live without this spiritual food!^✦ I can’t get them back now! For two days I could barely drag my feet, worn out by this grief; and on the third, completely spent, I collapsed under a bush and fell asleep. And then I see in a dream that I'm in the wilderness, in my elder's cell, mourning my grief. The elder, comforting me, began to speak: This is a lesson for you in detachment from earthly things, so you can walk more easily toward heaven. This was permitted for you so that you wouldn't fall into a craving for spiritual pleasures.¹³¹⁴ God wants the Christian to renounce completely his own will, his wanting, and every attachment to it, and to surrender himself entirely into His divine will. He arranges every circumstance for a person's good and salvation. He wants everyone to be saved.^✦ So take heart and believe that with the trial, the Lord will also provide a way out.^✦¹⁵ And soon you'll be comforted far more than you're grieving now. At these words I woke up, felt my strength returning, and in my soul something like a dawn and a calm. "May the Lord's will be done," I said; I crossed myself, got up, and went on. The prayer began to work in my heart again as before, and for about three days I traveled in peace.¹⁶ Suddenly on the road, I caught up with a convoy of convicts being marched under escort. As I came alongside them, I saw the two men who had robbed me. Since they were walking at the edge of the group, I fell at their feet and earnestly begged them to tell me where my books were. At first they ignored me, but then one of them spoke up: "If you give us something, we'll tell you where your books are." "Give us a ruble."¹⁷ I swore I'd give it—I'd definitely give it, even if I had to go begging through the world for Christ's sake. "Here," I said, "if you want, take my passport as a pledge." They told me my books were being hauled in the baggage train, along with the other stolen goods that had been seized from them during the search. "How can I get them back, then?" "Ask the captain who's escorting us." I rushed over to the captain and explained everything in detail. Among other things, he asked me, "So you can really read the Bible?" "I can not only read everything," I answered, "but write as well: you'll see an inscription on the Bible that it's mine; and look, my passport has the same name and surname written in it."¹⁸ The captain started saying, "These scoundrels are runaway soldiers; they lived in a dugout and robbed a great many people." Yesterday a clever coachman caught them when they tried to take his team of three horses.¹⁹ "I might give you your books, if they're here; but come along with us to the overnight stop—it's not far, about four versts—because we can't stop the prisoner convoy and the baggage train just for you."²⁰ I gladly walked beside the captain's horse and started a conversation with him. I saw that he was a kind, honest man, and no longer young. He asked me who I was, where I came from, and where I was going. I answered everything with complete honesty; and so we reached the overnight hut at the stage post.²¹ When he had found my books, he gave them back to me and said, "Where would you go now at night? Spend the night here with me in the entryway." I stayed. When I got the books back, I was so happy I didn't know how to thank God; I pressed them to my chest and held them so long that my arms even went stiff. Tears streamed from my eyes with joy, and my heart beat sweetly with delight!

The Captain's Conversion

The pilgrim meets a captain who shares his own story of deliverance from alcoholism through the daily reading of the Gospel.

The captain looked at me and asked, "I can see you love reading the Bible." I was so full of joy I couldn't answer him a word; I just wept. He continued, "I myself, brother, carefully read the Gospel every day." With that, he unbuttoned his uniform and took out a small Gospel printed in Kiev, bound entirely in silver.²² "Sit down, and I'll tell you what led me to this." "And bring us some supper!" We sat down at the table, and the captain began his story: "From my youth I served in the army, not in a garrison; I knew the service and was well liked by my superiors as a reliable ensign." But I was young, and so were my friends; and unfortunately I got into the habit of drinking—so much so that in the end a real binge sickness took hold of me. When I'm not drinking, I'm a reliable officer; but once I start, I'm laid up for six weeks.²³ They put up with me for a long time, but eventually, because of the insolence I showed the commander while drunk, they demoted me to the ranks for three years and transferred me to a garrison. They threatened me with the harshest punishment if I didn't reform and give up drinking.²⁴ In that miserable state, no matter how hard I tried to hold back, and no matter how much treatment I sought, I just couldn't leave my addiction behind—so they planned to transfer me to the convict companies.²⁵ When I heard that, I didn't know what to do with myself. One day I was sitting in the barracks, deep in thought. Suddenly some monk came in to us with a little collection book for a church.²⁶ Everyone gave what they could. He came up to me and asked, "Why are you so sad?" Once I opened up to him and shared my trouble, the monk sympathized with my situation and said, "The exact same thing happened to my own brother, and here is what helped him: his spiritual father gave him a Gospel and strictly ordered him that whenever he wanted wine, he should read a chapter from the Gospel without delay; and if he wanted it again, he should read the next chapter as well."²⁷ My brother began to do this, and before long the passion for drinking disappeared in him, and now for fifteen years he hasn't taken a drop of strong drink. You try doing the same, and you'll see the good of it. I have a Gospel; if you'd like, I'll bring it to you. After hearing this, I asked him: how is your Gospel supposed to help when neither my own efforts nor any medicine could hold me? I said that because I had never read the Gospel. "Don't say that," the monk replied. "I assure you, it will do you good." The next day, the monk actually brought me that very Gospel. I opened it, looked it over, read a little, and said: I won't take it; you can't understand a thing in it, and I'm not used to reading church typeface either.²⁸ The monk kept urging me, saying that even in the words of the Gospel there is a power of grace, for what is written there is what God Himself spoke. It doesn't matter that you don't understand; just read it diligently. A certain saint said: if you don't understand the Word of God, the demons still understand what you're reading and they tremble; and the passion for drink is always stirred up by the demons.^✦ And I'll tell you something else: John Chrysostom writes that even the very room where the Gospel is kept terrifies the spirits of darkness and is hard for their schemes to approach. I don't remember—I gave that monk something, took this Gospel from him, put it in my trunk with my other things, and forgot about it. Some time later, the urge to drink came over me again—I was dying for wine—and I quickly unlocked the trunk to get money and run to the tavern. The first thing that caught my eye was the Gospel, and I vividly remembered everything the monk had told me; I opened it and began reading the first chapter of Matthew. When I had read it through to the end, I understood absolutely nothing; and I remembered that the monk had said: it doesn't matter that you don't understand—just read diligently. All right, I thought, I'll read another chapter; I read it, and it became clearer. So I started a third as well; as soon as I began it, the barracks bell suddenly rang: to your bunks. So it was already impossible to go outside the gates; and that is how I stayed. When I got up in the morning and was set on going for wine, I thought: I'll read a chapter from the Gospel and see what happens. I read it and didn't go. The craving for wine came back; I started reading again, and it got easier. That encouraged me; and every time I felt the urge toward wine, I would read a chapter from the Gospel. The further I went, the easier it became; finally, as soon as I had finished all four Evangelists, the passion for drinking left me completely, and I came to feel a loathing for it. And so, for a full twenty years now, I haven't touched any strong drink at all. Everyone was amazed at such a change in me; after three years they restored me to officer rank, then promoted me through the following ranks, and finally made me a commander. I got married; my wife turned out to be a good woman; we built up some means; and now, glory to God, we live, help the poor as far as our strength allows, and take in strangers.²⁹ Look—my son is already an officer too, and he's a fine young man. Listen: ever since I recovered from my binge drinking, I vowed that every day for the rest of my life, I would read the Gospel—one entire Evangelist a day—no matter what stood in my way. And that's how I live now. If I have a lot of work from my post and I'm completely exhausted, then in the evening, once I've lain down, I have my wife or my son read a whole Evangelist to me—and that way I keep my rule without fail.³⁰ In thanksgiving and for the glory of God, I had this Gospel set in pure silver, and I always wear it on my chest. I listened to the captain's words with real delight and said to him, "I've seen a case just like that myself. In our village, at the factory, there was a craftsman who was very skilled at his trade—a good and valued master—but unfortunately, he also drank, and often." A God-fearing man advised him that whenever he wanted wine, he should say the Jesus Prayer thirty-three times—in honor of the Most Holy Trinity and according to the thirty-three years of Jesus Christ's earthly life. The craftsman took the advice, began to do it, and before long, he quit drinking completely. And what's more? Three years later, he went into a monastery. The captain asked, "Which is higher—the Jesus Prayer or the Gospel?" I answered that they're one and the same; what the Gospel is, the Jesus Prayer is, for the divine name of Jesus Christ holds within itself all the truths of the Gospel. The Holy³¹ Fathers say that the Jesus Prayer is a condensation of the whole Gospel.³² At last we prayed; the captain began reading the Gospel of Mark from the beginning, and I listened and said the Prayer in my heart. In the second hour after midnight the captain finished the Evangelist, and we went our separate ways to rest.³³

The Mystery of the Heart

The pilgrim deepens his study of the Philokalia, discovering the distinction between mind and heart and the spiritual meaning of creation.

As usual, I got up early in the morning while everyone was still asleep, and as soon as it began to grow light, I rushed to my beloved Philokalia.³⁴ I opened it with such joy! It felt as if I were meeting my own father again after he had been far away, or as if I had encountered a friend risen from the dead. I kissed it and thanked God for restoring it to me; I immediately began to read Theoliptus of Philadelphia in Part 2 of the Philokalia.³⁵ His instruction astonished me: in it he proposes that one and the same person do three different things at one and the same time. Sitting at the table, he says, give the body food, the hearing reading, and the mind prayer. But the memory of that past, entirely joyful evening actually resolved this thought for me through experience.³⁶ And here a mystery opened to me: that the mind and the heart are not one and the same. When the captain got up, I went out to thank him for his kindnesses and say goodbye. He treated me to tea, gave me a silver ruble, and said goodbye.³⁷ And so I went on my way, rejoicing. When I'd gone about a verst, I remembered that I had promised the soldiers a ruble, which I now unexpectedly had.³⁸ Should I give it to them or not? One thought said to me: They beat you and robbed you, and besides they can't put it to any use for themselves, because they're under guard. But another thought argued the opposite: Remember what's written in the Bible: "If your enemy is hungry, feed him."³⁹ And Jesus Christ Himself says: Love your enemies; and again: If anyone wants to take your coat, give him your shirt as well.⁴⁰ Convinced by this, I turned back. Just as I reached the staging post, they had brought all the convicts out to march them to the next station. I quickly ran up, thrust the ruble into their hands, and said: "Repent and pray: Jesus Christ is the Lover of mankind; He will not forsake you!"⁴¹⁴² And with that I left them and went the other way along my own road. After walking about fifty versts along the main road, I decided to turn off onto a country lane for more solitude and easier reading. I walked a long time through the woods; now and then small villages turned up here and there as well. Sometimes I would sit in the forest all day, carefully reading the Philokalia, from which I gained much wonderful knowledge.⁴³ My heart burned toward union with God through interior prayer, which I was eager to learn under the Philokalia's guidance and check; and at the same time I grieved that I still had found no refuge where I could peacefully give myself to reading without interruption. During this time I was also reading my Bible, and I felt I was beginning to understand it more clearly—not like before, when so much of it seemed incomprehensible and I often felt confused. The holy fathers rightly say that the Philokalia is the key to unlocking the mysteries in Holy Scripture.⁴⁴ Under its guidance I began, in part, to understand the hidden meaning of the Word of God. It began to reveal to me what the inner, hidden person of the heart is, what true prayer is, what worship in spirit is, what the kingdom within us is, what the unutterable intercession of the Holy Spirit who groans with us is, what “you will be in me” means, what “give me your heart” means, what it means to put on Christ, what the pledge of the Spirit in our hearts means, and what the heart’s cry is: Abba!^✦^✦^✦^✦^✦^✦^✦^✦⁴⁵ Father, and so on.^✦ And so on. When, with this, I began to pray with the heart, everything around me appeared to me in a delightful light: trees, grass, birds, earth, air, light—everything seemed to speak to me, saying that they exist for man, that they bear witness to God’s love for man, and that everything prays, everything sings glory to God. From this I understood what the Philokalia calls “knowledge of the speech of creatures,” and I saw the way by which one can converse with God’s creatures.⁴⁶

The Forest Hermitage

The pilgrim finds a temporary home in a forest dugout, where he encounters a struggling watchman and shares the teachings of the Philokalia to strengthen his faith.

I traveled that way for a long time. Eventually, I reached such a remote area that I didn't see a single village for three days. My rusks had all run out, and I grew quite downcast, afraid I might die of hunger. As soon as I began to pray with my heart, the despondency passed; I surrendered myself entirely to God's will and became cheerful and at peace. After walking a little farther along the road beside a huge forest, I saw a farm dog run out from the trees; I beckoned her over, and she came up and began to fawn around me. I was glad and thought: here's God's mercy! Surely a flock is grazing in this forest, and of course this is a shepherd's tame dog — or maybe a hunter is out hunting; either way, at least I can beg a little bread, for I haven't eaten in two days, or else I can ask where there's a village nearby.⁴⁷ After circling around me and seeing there was nothing on me to take, the dog ran back into the forest along the same narrow path by which she had come out onto the road. I followed her; after walking about two hundred sazhens, I saw that the dog had gone into a hole among the trees, and she began to bark as she looked out.⁴⁸ Then a thin, pale, middle-aged peasant stepped out from behind a thick tree. He asked me how I’d gotten there. I asked him what he was doing there. We started talking in a friendly way. The peasant invited me into his dugout and told me he was a forest watchman, guarding this wood that had been sold for logging.⁴⁹ He offered me bread and salt, and we began to talk.⁵⁰ I told him I envied his ability to live so comfortably in solitude, away from people, unlike me, wandering from place to place and jostling among all kinds of folk. If you’d like, he said, you’re welcome to live here too. There’s an old dugout not far off that belonged to the former watchman; it’s partly caved in, but you can still live in it during the summer. Do you have a passport? We'll have enough bread—they bring me some every week from our village—and there's a little stream that never dries up. I myself, brother, have been eating only bread and drinking water for about ten years now, and never anything more. Yes, here's the thing: in the autumn, once the peasants finish their work, about two hundred laborers will come out here and cut this forest down; then I won't have anything left to do here either, and they won't let you live here either. When I heard all this, I was so overjoyed that I could have fallen at his feet. I didn't know how to thank God for such mercy toward me. What I'd grieved over and what I'd longed for—that I now unexpectedly receive. There are still a full four months until late autumn, and so in that time I can make use of the silence and quiet suited to attentive reading of the Philokalia, for studying and attaining unceasing prayer in the heart.^✦⁵¹ So I gladly stayed for the time being to live in the dugout he had pointed out to me.⁵² We talked more with this simple brother who had taken me in; he began to tell me about his life and his thoughts. I wasn't the least man in my village, he said; I had a trade—dyeing red calico and blue coarse cloth—and I lived in comfort, though not without sin: I cheated a great deal in business, swore oaths for nothing, cursed with foul language, got drunk, and fought.⁵³ There was an old church reader in our village who had an ancient, age-old little book about the Last Judgment.⁵⁴ He used to go around among the Orthodox and read, and they paid him for it; he used to come to me, too. Sometimes you'd give him about ten kopecks, and he'd go on right until the roosters crowed.⁵⁵ And there I'd sit at my work and listen while he read what torments await us in hell, how the living will be changed and the dead will rise, how God will come down to judge, how the angels will sound their trumpets, what fire and pitch there will be, and how the worm will eat the sinners.^✦^✦^✦ One time while I was listening to this, I grew afraid, and I thought: There's no escaping the torments for me! Wait—I'll set about saving my soul; maybe I can even pray my sins away.⁵⁶ I thought it over and over, then gave up my trade, sold my cottage, and since I was alone, I went to work as a forest watchman so that the village community would provide me with bread, clothes, and wax candles for prayer.⁵⁷ That’s how I’ve lived here for over ten years; I eat only once a day, and even then just bread and water. Every night I get up at the first cockcrow and bow to the ground until dawn, and when I pray, I light seven candles before the icons. During the day, when I make my rounds through the forest, I wear two-pood chains against my bare skin.⁵⁸ I don’t use foul language, and I don’t drink wine⁵⁹ or beer, and I don’t fight with anyone; I’ve never known women or girls in my life. At first I was more eager to live this way, but toward the end relentless thoughts keep attacking me. God knows whether you'll even pray your sins away—and life is hard.⁶⁰ And is what that little book says even true? How is a person even supposed to rise from the dead?⁶¹ Some have been dead for a hundred years or more—even their dust is gone. And who actually knows whether there's a hell or not? After all, no one has come back from the other world; it seems once a person dies and decays, they just vanish without a trace. Maybe the priests and the authorities wrote that little book themselves to scare us fools into living more modestly.⁶² So even on earth you live in hard labor and get no comfort at all, and in the next world there will be nothing—so what good is any of it? Wouldn't it be better, at least while you're still on earth, to live a little more easily and cheerfully?⁶³ These thoughts keep wrestling with me, he went on, and I'm afraid I might take up my old craftsman's trade again! Listening to this, I felt sorry for him and thought to myself: people say that only the learned and clever turn into freethinkers and believe in nothing—and here even our brothers, simple peasants, are hatching unbelief! It seems the dark world is allowed access to everyone, and maybe it attacks simple people even more easily.⁶⁴ We need to grow as wise as we can and strengthen ourselves against the enemy of the soul through the Word of God. So, to help as much as I could and support the faith in this brother, I took the Philokalia out of my bag, found chapter 109 of the Venerable Hesychius, read it, and began to explain to him that holding back from sins merely for fear of torments is unsuccessful and fruitless, and that the soul cannot free itself from sins of thought by anything other than guarding the mind and purity of heart. So all of this is gained through interior prayer; and not only, I added further, if someone undertakes saving labors merely for fear of hell's torments, but even for the sake of desire for the kingdom of heaven—the holy fathers call that, too, a hired-hand's work.⁶⁵ They say that fear of torment is the path of a slave, and desire for a reward in the kingdom is the path of a hired hand. But God wants us to come to Him by the path of sons—meaning that out of love and zeal for Him, we should live uprightly and delight in a saving union with Him in soul and heart. No matter how much you wear yourself out—go through whatever bodily labors and ascetic struggles you want—if you don't always keep God in your mind and the unceasing Jesus Prayer in your heart, you'll never find rest from intrusive thoughts, and you'll always be easily drawn into sin, even at the slightest occasions. Get to it, brother—practice the Jesus Prayer without stopping. After all, you can do it easily here in this solitude, and you'll soon see the benefit.⁶⁶ Unbelieving thoughts won't come either; faith and love for Jesus Christ will open up to you; you'll come to understand how the dead will rise, and the Last Judgment will appear to you just as it truly will be. And in your heart there will be such lightness and joy from the prayer that you'll be amazed, and you won't grow weary of your saving way of life or be troubled by it anymore. Then, as best I could, I explained to him how to begin and how to keep practicing the Jesus Prayer without ceasing, and how the Word of God commands this, and how the holy Fathers teach. He seemed, as it were, to give his consent to that, and grew a little calmer.⁶⁷ After that, I left him and shut myself up in the old earthen dugout that had been pointed out to me.⁶⁸

Deepening Practice and Miraculous Signs

The pilgrim receives miraculous guidance from his late elder regarding the study of the Philokalia and attains a state of unceasing, self-acting prayer.

My God! What joy, peace, and rapture I felt as soon as I stepped across the threshold of that cave—or rather, that grave; it seemed to me a magnificent royal palace, filled with every comfort and gladness. With tears of joy I thanked God, and thought: now, at last, in such peace and quiet, I must give myself seriously to my work and ask the Lord for understanding. So first of all, I began to read the Philokalia, straight through from beginning to end, with great attention.⁶⁹ In a short time I had read it all, and I saw the wisdom, holiness, and depth it holds. But since it treats many different subjects, and with the varied teachings of the holy Fathers, I couldn't understand it all or gather into one place everything I especially wanted to learn about interior prayer, so that I might draw from it a way of learning unceasing, self-acting prayer in the heart.⁷⁰ And I wanted this very much, according to God's commandment through the Apostle: Desire the greater gifts; and again: Do not quench the Spirit. I thought and thought: what should I do? I don't have the mind for it, or the understanding either, and there's no one to explain it to me. I'll start pestering the Lord with prayer; maybe the Lord will somehow give me understanding.⁷¹ After that, for a whole day and night I did nothing but stay in unceasing prayer, not stopping even for a moment; my thoughts grew calm and I fell asleep: and there in a dream I see myself in the cell of my late starets, and he is explaining the Philokalia and saying: this holy book is filled with great wisdom.⁷² It is a mysterious treasure of insights into the hidden judgments of God.⁷³ It isn't accessible in every passage, or to everyone; yet according to each reader's capacity for understanding it holds such teachings — wise ones for the wise, simple ones for the simple. And so you simple folk should read it not in the order in which the books of the holy⁷⁴ Fathers are arranged one after another. The order there is theological; but if you're unlearned and want to learn interior prayer from the Philokalia, you should read it in the following order: First, read the book by Nicephorus the Monk (in Part 2); then the entire book by Gregory of Sinai, excluding the short chapters; next, Symeon the New Theologian on the three forms of prayer, along with his discourse on faith; and finally, the book by Callistus and Ignatius. In these Fathers is the complete instruction and teaching on the interior prayer of the heart, clear enough for anyone to understand. And if you also want to see the clearest instruction on prayer, look in Part 4 for a brief form of prayer by the most holy Patriarch⁷⁵ Callistus of Constantinople. As if holding my Philokalia in my hands, I began to look for the instruction he had named, but I couldn't find it right away. The elder turned a few pages himself and said, "There it is!" "I'll mark it for you," and picking up a piece of charcoal from the ground, he underlined it with that in the margin of the book, opposite the section he had found.⁷⁶ I listened carefully to everything the elder said and tried to remember it as firmly and in as much detail as I could. I woke up, and since it wasn't dawn yet, I lay there thinking over everything I had seen in the dream and what the elder had said to me. At last I began to wonder: God knows whether the soul of the departed elder is appearing to me, or whether my own thoughts are shaping themselves this way, since I often think a great deal about the Philokalia and about the elder.⁷⁷ With this uncertainty I got up; it was already beginning to grow light. And what do you think?⁷⁸ I see on the stone that served as a table in my dugout the Philokalia lying open at the very place the elder had pointed out to me, underlined with charcoal exactly as I had seen in the dream—even the charcoal itself was lying beside the book. This amazed me, for I clearly remembered that the book hadn't been there the evening before; it had been lying rolled up at the head of my bed, and I also knew for certain that there had been no mark before at the place that had been shown. This occurrence convinced me of the truth of the dream and of how pleasing to God my elder of blessed memory had been.⁷⁹ So I set about reading the Philokalia in the very order the elder had shown me. I read it once, then read it again, and this reading kindled in my soul a desire and zeal to put everything I had read into practice. It became clear and plain to me what inner prayer means, what means there are for attaining it, what comes of it, how it delights the soul and the heart, and how to tell this sweetness apart — whether it is from God, or from nature, or from delusion.⁸⁰ So, first of all, I set out to find the place of the heart, following the instructions of Symeon the New Theologian. Closing my eyes, I looked with my mind—⁸¹ that is,⁸² with the imagination into the heart, wanting to picture for myself how it is in the left half of the chest, and carefully listened to its beating. This is how I practiced at first—for half an hour at a time, several times a day. At the beginning, I noticed nothing but darkness; then, before long, the heart began to reveal itself and movement began to show within it. Later, I began to lead the Jesus Prayer into and out of the heart along with my breath, following the instructions of St. Gregory of Sinai, Callistus, and Ignatius. That is, as I drew the air in, with my mental attention fixed on the heart, I pictured it and said, "Lord Jesus Christ," and as I released the air, I said, "have mercy on me."⁸³ At first, I spent an hour at a time doing this, then two. As I progressed, I practiced more often, until eventually I spent almost the entire day at this occupation. Whenever heaviness, laziness, or doubt came over me, I immediately began to read the sections in the Philokalia that teach about the work of the heart, and my desire and zeal for prayer returned.⁸⁴ After about three weeks, I began to feel pain in my heart, followed by a most pleasant warmth, comfort, and peace. This stirred and spurred me on more and more to practice prayer with diligence, so that all my thoughts were taken up with it and I felt great joy. From that time on, I began to experience various intermittent sensations in my heart and mind.⁸⁵ Sometimes it would happen that something deliciously boiled up in the heart—such lightness, freedom, and consolation in it that I was wholly changed and carried into rapture.⁸⁶ Sometimes a burning love for Jesus Christ and for all God's creation would be felt. Sometimes sweet tears of thanksgiving would pour out spontaneously to the Lord, who has mercy on me, a wretched sinner.⁸⁷ Sometimes my former dull understanding would clear so much that I easily grasped and reflected on things I could not have even imagined before.⁸⁸ Sometimes a sweet warmth of the heart would spread through my whole being, and with tender devotion, I felt God's presence with me everywhere.⁸⁹ Sometimes I felt the greatest joy within myself from calling on the name of Jesus Christ, and I came to understand what he meant when he said: The kingdom of God is within you. As I experienced these delightful consolations and others like them, I noticed that the effects of the prayer of the heart appear in three forms: in the spirit, in the feelings, and in revelations. In the spirit, for example: the sweetness of God's love, inner peace, the rapture of the mind, purity of thoughts, and a sweet remembrance of God. In the feelings: a pleasant warming of the heart, sweetness filling every limb, a joyful bubbling in the heart, lightness and vigor, the pleasantness of life, and an insensitivity to illness and sorrow. In revelations: enlightenment of the mind, understanding of Holy Scripture, a grasp of the speech of creation, detachment from vanities and knowledge of the sweetness of the interior life, assurance of God's nearness and of his love for us.⁹⁰ Having spent five months alone in this practice of prayer and in the enjoyment of those sensations I've mentioned, I grew so used to the prayer of the heart that I practiced it constantly, and at last I felt that the prayer was already arising and speaking of its own accord in my mind and heart, without any prompting from me — not only while I was awake, but even in sleep it worked in exactly the same way, and nothing interrupted it; it never stopped even for the slightest second, no matter what I was doing. My soul gave thanks to the Lord, and my heart melted in unceasing joy.⁹¹ The time came to clear the forest; people started gathering, and I had to leave my quiet home. After thanking the forester, I prayed, kissed the small patch of ground where God had shown me—unworthy as I am—His mercy, shouldered my bag of books, and set out.⁹² I wandered from place to place for a long time until I finally reached Irkutsk. The prayer of the heart, working on its own, was my consolation and joy the entire way, in every encounter. It never stopped delighting me, though in varying degrees; wherever I was, whatever I was doing, or whatever I was occupied with, it never hindered anything and never diminished for any reason.⁹³ If I'm working on something, the prayer continues on its own in my heart and the work goes faster. If I'm listening carefully or reading, the prayer doesn't stop, and I feel both at the same time—exactly as if I'd been split in two, or as if there were two souls in my one body. My God! How mysterious a human being is!⁹⁴ .⁹⁵

Wonders and Persecutions

The pilgrim encounters various trials, including a wolf attack and false accusations, while continuing to share the Jesus Prayer with those he meets.

. How great are Your works, O Lord! In wisdom You have made them all.^✦⁹⁶ . I also encountered many wonderful things on my journey. If I started telling them all, I couldn't finish even in a whole day. Well, for example: once in winter, toward evening, I was walking alone through a small wood to spend the night in a village that was already about two versts in sight.⁹⁷ Suddenly, a large wolf attacked and sprang at me. I had the elder's woolen prayer rope in my hands, as I always kept it with me.⁹⁸ So I swung those prayer beads at the wolf and knocked him aside. And what do you know? The prayer beads flew out of my hands and somehow caught right around the wolf's neck; the wolf bolted away from me and, leaping through a thorn bush, got its hind legs tangled in the bush, while the beads snagged on a dry tree branch, and it started thrashing—but it couldn't free itself easily, because the beads had tightened around its neck. I crossed myself in faith and went with the intention of freeing the wolf—and even more because I thought that if it snapped the beads and ran off with them, my precious beads would be lost. The moment I came up and took hold of the beads, the wolf really did snap them and ran off without a trace. So, after thanking God and remembering my blessed elder, I reached the village safely; I came to the inn and asked to stay the night.⁹⁹ I went into the cottage. In the front corner at the table sat two men: one a little old man, the other stout and middle-aged. By the look of them, they didn't seem like ordinary people.¹⁰⁰ They were drinking tea. I asked the peasant standing by their horse who they were. He told me the old man was a teacher at the village school, and the other was a clerk of the district court—both gentlemen.¹⁰¹ I'm taking them to the fair, about twenty versts from here.¹⁰² After sitting for a while, I asked the woman of the house for a needle and thread, went over to the candle, and started sewing my torn prayer beads. The clerk looked and said, "Looks like you've been making prostrations diligently, if you've even torn your prayer beads." It wasn't me who tore them—it was a wolf. . . "What—do wolves pray, then?" said the clerk, laughing. I told them exactly what happened and how precious these prayer beads were to me.¹⁰³ The clerk laughed again and began to say: "With you hollow saints, it's always miracles!"¹⁰⁴ What's so holy about that? You just threw it at him and the wolf got scared and ran off; after all, dogs and wolves are both afraid of things being thrown at them. It's no wonder something got snagged in the forest—all sorts of things happen in the world, so are we supposed to believe everything is a miracle? Hearing this, the schoolteacher began to talk with him: "Don't jump to that conclusion, sir!" You aren't familiar with the scholarly side of the matter.¹⁰⁵ . . But I see in this peasant's story a mystery of nature—both of the senses and of the spirit. . . How so? the clerk asked. Well, you see: although you don't have any further education, you surely studied the short Sacred History of the Old and New Testament, published in questions and answers for schools.¹⁰⁶ . Do you remember that when Adam, the first man created, was in his innocent, holy state, all the animals and beasts were subject to him? They approached him with fear, and he named them. The elder this prayer rope belonged to was holy — and what does holiness mean?¹⁰⁷ Nothing other than the restoration, through ascetic labors, of the first man's innocent state within a sinful human being.¹⁰⁸ When the soul is sanctified, the body is sanctified too. The prayer rope was always in the hands of this sanctified man; as a result, through the touch of his hands and the vapors from his body, a holy power was infused into it — the power of the first man's innocent state.¹⁰⁹ There you have the mystery of spiritual nature!¹¹⁰ . . By natural succession, all animals still sense this power even now, and they sense it by smell; for in every beast and animal the nose is the chief organ of the senses. What a mystery sensory nature is! . . "You learned men have all the powers and wisdoms; but for us it's simple: pour a shot of vodka, knock it back, and there's your strength," said the clerk, and went over to the cupboard. "That's your business," said the teacher, "but as for learned knowledge, I ask you to leave that to us." I liked the way the teacher spoke, so I went up to him and said, "Father, I'll venture to tell you something more about my elder." I then explained how he had appeared to me in a dream, how he taught me, and how he had underlined passages in the Philokalia.¹¹¹ The teacher listened to all of this attentively. The clerk, lying on the bench, muttered, "They're right when they say people lose their minds from burying themselves in the Bible." That's exactly how it is! What kind of devil is going to be scribbling on books for you at night?¹¹² He just dropped the book on the floor while he was sleeping and got it smeared with soot. . . And that's your miracle? Oh! "Oh, these crooks—we've seen plenty of your kind, brother!" After muttering that, the clerk turned to the wall and fell asleep. Hearing that, I turned to the teacher and said, "Well, if you'd like, I can show you the very book where the underlining is done properly, not smeared with soot." I took the Philokalia out of my bag and showed it, saying, "I marvel at this wisdom—how could a bodiless soul take charcoal and write?"¹¹³ . . The teacher looked at the marking and began to speak: "This, too, is a mystery of the spirits."¹¹⁴ I'll explain this to you. Look: when spirits appear in bodily form to a living person, they gather and form a tangible body for themselves out of air and luminous matter; and when they finish their appearance, they return what they took back into the elements from which their body was composed. And since the air has elasticity—a power to compress and to expand—the soul, clothed in it, can take hold of things, act, and write. "So, what book is that you have? Let me have a look!" He opened it, and it fell open to a word and discourse of Symeon the New Theologian.¹¹⁵ "Ah! It must be a theology book. I've never seen it before." . . Father, this book consists almost entirely of teachings on the interior prayer of the heart in the name of Jesus Christ; it's set out here in full detail by twenty-five holy fathers. "I know about interior prayer," the teacher said. . . I bowed at his feet and asked him to teach me something about interior prayer. And here's what's said in the New Testament: that man and all creation are subject to vanity, not willingly, and everything naturally groans, strives, and longs to enter into the freedom of the children of God; and this mysterious groaning of creatures and the inborn longing of souls is interior prayer. It has nothing to learn; it's in everyone and in everything! . . But how do you find it, uncover it, and feel it in your heart—recognize it, accept it by your own will, and reach the point where it clearly acts, delights, enlightens, and saves? I asked. "I don't remember whether that's written about anywhere in theological treatises," the teacher answered. "Here—here it's all written," I pointed. . . The teacher took a pencil, wrote down the name of the Philokalia, and said, "I'll definitely order this book from Tobolsk and look it over."¹¹⁶ And so we parted. As I went on my way, I thanked God for the conversation with the teacher, and I prayed for the clerk—that the Lord would arrange for him to read the Philokalia at least once, and would give him understanding for his salvation. Later that spring, while passing through a village, I happened to stay with a priest. He was a kind, lonely man, and I spent three days with him. Having observed me during that time, he began to say to me: Stay with me; I'll put you on a wage. I need a conscientious man. You've seen that beside the old wooden church a new stone one is being built. I can't find a trustworthy man who would look after the workers and sit in the chapel to collect alms for the building; and I can see that you'd be capable of this, and it would suit your bent well: you'd sit alone in the chapel and pray to God, and there's a secluded little room there for the watchman—please stay, even if only for this while until the church is finished.¹¹⁷ Although I refused for a long time, I eventually had to agree to the priest's insistent request. And so I stayed through the summer until autumn. I began living in the chapel. At first, I had peace and quiet for my prayer, though many people came into the chapel, especially on feast days—some to pray, some to gape, and some to swipe something from the collection plate.¹¹⁸ And since from time to time I would read now the Bible, now the Philokalia, some of those who came, seeing this, struck up conversation with me, while others asked me to read them something.¹¹⁹ After a while I noticed that a certain peasant girl often went into the chapel and prayed to God for a long time. Listening closely to her murmuring, I realized she was reciting some strange prayers, and others that were completely garbled. I asked who had taught her this. She said her mother had—her mother belonged to the Church, while her father was a schismatic of the priestless Old Believers.¹²⁰ Feeling sorry about all this, I advised her to say her prayers correctly, according to the tradition of the holy Church, and so I explained to her the Our Father and Rejoice, O Virgin Theotokos.¹²¹ Finally, I said, "Say the Jesus Prayer more often and for longer periods; it reaches God better than any other prayer, and through it, you'll receive the salvation of your soul."¹²² The girl took my advice carefully and began to practice it in simplicity. And what then? After a short while she told me that she had grown used to the Jesus Prayer, that she felt drawn to practice it constantly, if only she could, and that when she prayed she felt a sweetness, and after finishing also joy and a desire to pray again. I was glad of this, and I advised her to keep on with the prayer in the name of Jesus Christ and to practice it still more.^✦ Summer was drawing to a close; many of those who came to the chapel began coming to me as well—not only for reading and advice anymore, but with all sorts of everyday troubles, and even to learn how to recover lost and missing things; clearly some took me for a fortuneteller. At last the girl I mentioned earlier also came in distress, seeking counsel on what she should do. Her father had decided to force her to marry a schismatic, also of the priestless Old Believer sect, and a common man was going to perform the wedding.¹²³ "What kind of lawful marriage is that?" she cried. "It's no different from fornication!" "I want to run away wherever my eyes take me." I said to her, "Where will you run?" "They'll find you again, after all." "These days you can't hide anywhere without papers—they'll track you down wherever you go. It's better to pray more earnestly to God about this, that by His own providence He would break your father's plan and keep your soul from sin and from heresy."¹²⁴ That will be more reliable than running away. Time went on, and for me it became unbearably noisy and full of temptation. Eventually summer ended, and I decided to leave the chapel and continue on my way as before. I went to the priest and began to speak to him: "Father, you know my disposition."¹²⁵ I need quiet for the work of prayer, but here there's a great deal of distraction, and it's harmful to me.¹²⁶ See, I've carried out the obedience you gave me and lived through the summer; now let me go, and bless me for the solitary road.¹²⁷ The priest didn't want to let me go, and he began to persuade me: "What's stopping you from praying here too?" After all, you have no work to do except sitting in the chapel, and your bread is already provided. Go ahead and pray there day and night; live on with God, brother!¹²⁸ You're capable and useful here; you don't chatter nonsense with those who come, but instead you bring income for God's church and collect it faithfully.¹²⁹ That is more pleasing to God than your solitary prayer. Why do you need solitude? It's even more joyful to pray with the people. God didn't create man to know only himself, but so that people would help one another and lead each other toward salvation, each as best they can. Just look at the saints and the universal teachers of the Church: they labored day and night, cared for the Church, and preached everywhere—they didn't sit in solitude or hide from people.¹³⁰ Father, God gives each person a unique gift; there have been many preachers, and there have been many hermits as well. Whatever inclination a person found within himself, and whatever goal he pursued, he followed it and believed that God was pointing him toward it as the path of salvation. But how do you explain this to me: that many of the saints left even their episcopal, abbatial, and priestly rank and fled into solitary deserts so they wouldn't be disturbed among the people?¹³¹ So St.¹³² Isaac the Syrian fled from his episcopal flock; so too the Venerable Athanasius of Athos left his large monastery—precisely because those places were a snare for them, and because they truly believed the voice of Jesus Christ: "What good is it to a man if he gains the whole world and loses his own soul?"¹³³ . "But they were saints," the priest said. "If the saints," I answered, "were careful not to be harmed by mixing with people, then what is a powerless sinner supposed to do?"¹³⁴ Finally, I said goodbye to the good priest, and he lovingly saw me off on my way. After walking about ten versts, I stopped for the night in a village. At that lodging I saw a desperately sick peasant, and I advised the people around him to give him Communion of the Holy¹³⁵ Mysteries of Christ.¹³⁶ They agreed, and toward morning they sent for the priest in their parish village. I stayed to wait so I could bow before the Holy Gifts and pray at this great Sacrament.¹³⁷ I went out into the street, sat on the earthen ledge along the house wall, and waited there to meet the priest.¹³⁸ Suddenly, out of nowhere, the girl who had been praying in the chapel ran out to me from the backyard.¹³⁹ How did you get here? I asked. They had set a day for the betrothal handshake so they could marry me off to a schismatic, and I left.¹⁴⁰ With that she bowed down at my feet and began to say: Be so kind—take me with you and bring me to some women's monastery. I don't want to marry; I'll live in the monastery and practice the Jesus Prayer. They'll listen to you there and take me in. "Have mercy," I said, "where am I supposed to take you?" I don't know a single women's monastery in these parts, and how am I supposed to go with you when you don't have a passport? For one thing, no one will take you in anywhere; and you can't hide anywhere these days—they'll catch you right away, send you by stages back to your own place, and what's more, punish you for vagrancy.¹⁴¹ It's better to go home and pray to God, and if you don't want to marry, pretend you have some illness. This is called a saving pretense; that's how St.¹⁴² Clement's mother, the Venerable Marina—who sought salvation in a men's monastery—and many others did.¹⁴³ Just then, while we were sitting and talking it over, we saw four peasants driving a two-horse team along the road, and they galloped straight up to us. They grabbed the girl, put her in the cart, and sent her off with one of the peasants; the other three tied my hands and drove me back to the village where I had lived that summer. To all my excuses they just shouted, "We'll teach you, you holy man, how to lure girls away!"¹⁴⁴ By evening they brought me to the village office, shackled my feet in irons, and put me in jail until morning, until they could gather to try me.¹⁴⁵ When the priest learned I was in jail, he came to visit me; he brought something for supper, comforted me, and said he would stand up for me and speak as my spiritual father, that I was not the sort of man they took me for. After sitting with me for a while, he left. Later that evening the district police chief, riding through the village on his way somewhere, stopped at the elected village head's house, and they told him what had happened.¹⁴⁶ He ordered a village assembly to be called and for me to be brought to the courthouse.¹⁴⁷ We went in, stood there, and waited. Then the district police chief came in already tipsy with bravado, sat down at the table still wearing his peaked cap, and shouted, "Hey, Epifan!"¹⁴⁸ So the girl, your daughter—she didn't carry anything off from the yard, did she? Nothing at all, sir!¹⁴⁹ You haven't been caught in any dirty business with this blockhead, have you? No, sir! So here's how we'll look into this business and settle it: you deal with your daughter yourself; and as for this fine fellow, tomorrow we'll teach him a lesson and drive him out, and give him strict orders never to show his face here again. That is all. After saying this, the district police chief climbed down from the table and went to his quarters to sleep, and they put me back in jail.¹⁵⁰ Early in the morning, two men came—the hundred-man and the ten-man—flogged me, and let me go. I went on my way, thanking God that He had found me worthy to suffer for His name.^✦¹⁵¹ This comforted me and kindled the unceasing prayer of the heart even more.

The Call to Jerusalem

After further trials and a miraculous healing, the pilgrim is encouraged by a merchant to undertake a pilgrimage to Jerusalem.

None of these things hurt me at all; it was as if they had happened to someone else, and I was just watching. Even when they were flogging me, I could bear that too; the prayer that sweetened my heart wouldn't let me focus on anything else. After walking about four versts, I met the girl's mother, coming back from the market with her purchases.¹⁵² When she saw me, she said, "Our bridegroom has broken it off; you see, he got angry at Akulka for running away from him." Then she gave me some bread and a pie, and I continued on my way. The weather was dry, and I didn't want to spend the night in some village; so when I saw two fenced haystacks in the forest that evening, I settled under them for the night. While I was asleep, I dreamed I was walking along the road, reading the chapters of Anthony the Great from the Philokalia.¹⁵³ Suddenly, an elder caught up with me and said, "You're not reading the right place—read here," and he pointed to the thirty-fifth chapter of John of Carpathos, which says: "Sometimes the one who has taught is given over to dishonor and endures temptations for the sake of those who have spiritually benefited from him."¹⁵⁴ He also pointed to the forty-first chapter of the same writer, where it says: "Those who practice prayer more intensely are taken captive by terrible and fierce temptations."¹⁵⁵ Then he began to say: Stay watchful in spirit, and don't lose heart! Remember what the Apostle said: Greater is He who is in you than he who is in the world. See, you've now learned by experience that no temptation is allowed beyond a person's strength; but with the temptation God also makes a swift way of escape. Trust in this help from God strengthened the holy people of prayer and guided them into zeal and diligence—those who not only spent their own lives in unceasing prayer, but out of love also taught this and opened it to others when occasion and time allowed. Saint Gregory of Thessalonica puts it this way: Not only is it fitting for us ourselves, by God's commandment, to pray without ceasing in the name of Christ, but we ought also to teach this and open it to others—to monks and laypeople in general, to the wise and the simple, to men, women, and children—and to stir up in everyone zeal for unceasing prayer.¹⁵⁶ In the same way the Venerable Callistus Antilikouda also says: that neither mental work for the Lord (i.¹⁵⁷ Instead, these things should be written down, committed to writing, and set out for the common benefit and out of love. interior prayer), nor contemplative knowledge, nor the means of lifting the soul upward, should be kept only in one's own mind, but should be written down, committed to writing and set out, for the common benefit and out of love. And the Word of God itself speaks of this: a brother helped by a brother is like a strong and high city.^✦ Only in this case you must take every care to flee vanity and guard yourself, so that the seed of divine teaching isn't sown to the wind. When I woke, I felt a great joy in my heart and a strengthening in my soul, and I went on further along my way. A long time later, there was one more incident; I suppose I'll tell that one too: once, on March 24, I felt an irresistible desire that the next day, that is,¹⁵⁸ on the day dedicated to the Most Pure Mother of God, in remembrance of the Divine Annunciation to Her, I might receive the holy Mysteries of Christ.¹⁵⁹ I asked how far the church was, and they told me thirty versts.¹⁶⁰ So I walked the rest of the day and all through the night to make it in time for Matins. The weather was miserable—alternating between snow and rain, with a strong, cold wind on top of it. On the road, I had to cross a small stream; as soon as I reached the middle, the ice gave way under my feet and I sank waist-deep into the water. Soaked through, I arrived for Matins and stood through the service and the Liturgy, where God made me worthy to receive Communion.¹⁶¹ To spend the day in peace, without anything interrupting my spiritual joy, I begged the church watchman to let me stay in the lodge until the next day. That whole day I was in unspeakable joy and sweetness of heart; I lay on the sleeping platform in that unheated watchman's hut as if resting in Abraham's bosom: prayer was working powerfully.¹⁶² Love for Jesus Christ and the Mother of God billowed in my heart like sweet waves and seemed to plunge my soul into a consoling rapture. Toward night, I suddenly felt a severe ache in my legs, and then I remembered that they were still wet.¹⁶³ Ignoring this, I began to attend more diligently to my heart with prayer, and I stopped feeling the pain. In the morning I tried to get up, but I realized I couldn't even move my legs; they had gone completely numb and limp, like whips, and the watchman barely managed to drag me down from the sleeping platform.¹⁶⁴ So I sat motionless for two days. On the third day, the watchman began to drive me out of the lodge, saying, "If you die here, who is going to deal with the trouble of looking after you?"¹⁶⁵ I barely managed to crawl out somehow on my hands, and lay down on the church porch. So I lay there for about two days, too. People walking past didn't pay the slightest attention to me or my pleas. Eventually, a peasant walked up, sat down, and started a conversation. Among other things he said, "What will you give me?" "I'll cure you." "The very same thing used to happen to me; I know a remedy for it." "I don't have anything to give you," I answered. "And what's in that bag of yours?" "Just some dry bread and books." "Well then, if I cure you, will you work for me for just one summer?" I can't do any work; you can see I only have the use of one hand, and the other has almost completely withered away. So what can you do, then? Nothing, except that I know how to read and write. Ah, write! Well then, teach the boy—my little son—to write; he can read a little, and I want him to write. But the masters charge a high price—twenty rubles for the teaching. I agreed, and they and the watchman brought me over and settled me at this peasant's place, in an old empty bathhouse in the backyard. So he set about treating me: he gathered from the fields, the yards, and the refuse pits a whole chetverik of various rotting bones—cattle bones, bird bones, and every kind; washed them, crushed them finer with a stone, and put them in a large earthen pot; closed it with a lid that had a hole in it, inverted it over an empty pot dug into the ground, and sealed the earthen pot thickly with clay on top; then, surrounding it with a wood fire, he burned them for more than a full day, and as he fed the wood he would say, "This will be tar from bones."¹⁶⁶ The next day he dug out of the ground the pot into which about half a shtof of thick liquid had run through the hole from the earthen pot—reddish, oily, and strongly scented, as if of living raw meat; and the bones that had been in the earthen pot, once black and rotten, had become so white, clean, and translucent that they were like mother-of-pearl or pearl.¹⁶⁷ I rubbed this liquid onto my legs about five times a day. And what happened? The very next day, I felt I could move my toes. By the third day, I could already bend and straighten my legs, and on the fifth day, I stood up and walked around the yard with a stick. In short, within a week my legs were completely strong again, just as they were before. I thanked God for this, and I thought to myself: what wisdom of God there is in His creatures! Dry, rotted bones, almost completely given over to the earth, still preserve in themselves such life force, color, smell, and effect on living bodies, and as it were impart life to deadened bodies. This is a pledge of the future resurrection of the body.¹⁶⁸ How I wish I could show this to that forester I lived with, given his doubts about the general resurrection! Once I had recovered in this way, I began teaching the boy; instead of a copybook model I wrote out the Jesus Prayer, and made him copy it, showing him how to form the letters carefully. Teaching him was easy for me, because during the day he waited on the steward and only came to me for lessons when the steward was sleeping, i. e. from dawn until the late midday meal.¹⁶⁹ The boy was quick to learn, and before long he could write a bit fairly well. When the steward saw that he could write, he asked him, "Who's teaching you?" The boy replied that it was the one-armed pilgrim who lives with us in the old bathhouse.¹⁷⁰ The curious steward, who was a Pole, came to check on me and found me reading the Philokalia.¹⁷¹ After talking with me for a while, he asked, "What are you reading?" I showed him the book. "Ah!" "That's the Philokalia," he said.¹⁷² "I saw this book at our Catholic priest's when I lived in Vilna; even so, I've heard that it contains some strange tricks and techniques for prayer written by Greek monks—like the fanatics in India and Bukhara who sit and strain themselves trying to get a tingling in the heart, and in their folly take that natural feeling for prayer supposedly given them by God."¹⁷³ "You ought to pray simply, just to fulfill our duty before God: get up, say the Our Father as Christ taught, and you're set for the whole day—not endlessly fussing over one and the same thing. That way you might go out of your mind and damage your heart."¹⁷⁴ Father, please don't think of this holy book that way. It wasn't written by ordinary Greek monks, but by the great and holy figures of antiquity whom your church also honors—Anthony the Great, Macarius the Great, Mark the Ascetic, John Chrysostom, and others. Even the monks of India and Bukhara drew their methods of interior prayer from these same sources, though my starets used to tell me they corrupted and distorted them.¹⁷⁵ But in the Philokalia, every instruction on the prayer of the heart is drawn from the Word of God and Holy Scripture. The same Jesus Christ who commanded us to recite the Our Father also commanded us to pray unceasingly from the heart, saying: Love the Lord your God with all your heart and with all your mind; watch, stay awake, and pray; abide in Me, and I in you. And the holy fathers, citing the testimony of St.¹⁷⁶ King David from the Psalter: Taste and see that the Lord is good—they interpret it to mean that a Christian ought by every means to seek and attain sweetness in prayer, and continually seek consolation in it, and not simply recite the Our Father only once a day. Let me read you how these saints condemn those who make no effort to seek out and learn this sweet prayer of the heart. They write that such people err in this: 1) they stand in contradiction to the God-inspired Scriptures; 2) they do not allow for a higher and more perfect state for the soul, but content themselves with outer virtues alone, cannot have hunger and thirst for righteousness, and so are deprived of blessedness and rejoicing in the Lord; 3) fancying themselves on account of their external virtues, they often fall into spiritual delusion or pride and thereby come to ruin.¹⁷⁷¹⁷⁸ "That's something lofty you're reading," said the steward. "How are we worldly people supposed to chase after that!" Here, I'll read you something simpler—about how good people learned to pray unceasingly even while living an ordinary, worldly life. I found a discourse in the Philokalia by Symeon the New Theologian about the young man George and began to read.¹⁷⁹ The steward liked this and said to me, "Let me have this book to read; someday when I have free time, I'll look through it." "I can lend it for a day, maybe, but no longer than that, because I read it every day and can't be without it." "But at least copy out for me what you've just read; I'll pay you." "I don't need your payment; I'll copy it out gladly, with love—if only God would give you zeal for prayer." I immediately and gladly copied out the discourse I had read.¹⁸⁰ He read it to his wife, and they both liked it. And so they began to send for me from time to time. I would go to them with the Philokalia; I would read there, and they would sit over tea and listen. One day they had me stay for dinner. The steward's wife, a kind old woman, sat with us and was eating fried fish. Somehow, through carelessness, she choked on a bone; no matter what remedies they tried, they couldn't get it out. She felt a sharp pain in her throat, and about two hours later she went to bed. They sent for a doctor thirty versts away, and I, feeling sorry for her, went home—it was already evening.¹⁸¹ In the night, half asleep, I hear my elder's voice, though I see no one; the voice said to me: "Look—your master healed you, so why aren't you helping the steward's wife?"¹⁸² God has commanded us to have compassion for our neighbor.^✦ I'd gladly help—but with what? I don't know of any remedy. Here's what you should do: from the very start of her life she's had a loathing for olive oil—not only can't she take it, she can't even stand the smell without feeling sick. So, give her a spoonful of olive oil to drink. She'll start to vomit, the bone will come up, and the oil will coat the scratch the bone left in her throat, and she'll recover.¹⁸³ But how can I give it to her if she loathes it—she won't drink it? Tell the steward to hold her head, and then, even if you have to force it, pour it into her mouth all at once. When I woke up, I went straight to the steward and told him the whole thing in detail. And he says, "What good is your oil going to do now?" Look, she's already wheezing and raving, and her whole neck is swollen. Still, we might as well try; oil is a harmless remedy, even if it doesn't help. He poured some olive oil into a small glass, and somehow we got her to swallow it.¹⁸⁴ Right away she started vomiting violently, and soon the bone came up with blood; she felt better and fell into a deep sleep. I came to check on her in the morning and found her sitting calmly at tea. Both she and her husband were amazed at the cure, and even more so that I had been told in a dream that she dislikes olive oil, since no one but the two of them knew that.¹⁸⁵ Then the doctor arrived; the stewardess told him what had happened to her, and I explained how the peasant had healed my legs.¹⁸⁶ The doctor listened and said, "Neither case is surprising; in both instances, nature's own power was at work. Still, I'll write this down for the record." He took out a pencil and wrote it in his notebook.¹⁸⁷ Soon after, rumors spread throughout the neighborhood that I was a seer, a doctor, and a folk healer. People began coming to me constantly from every direction with their various concerns and troubles, bringing me gifts and starting to honor and flatter me. I put up with this for about a week, and then, afraid of falling into vanity and being harmed by distraction, I slipped away from there secretly at night.¹⁸⁸ So once again I set out on my solitary path, and I felt such lightness, as if a mountain had fallen from my shoulders. Prayer comforted me more and more, so that at times my heart boiled over with boundless love for Jesus Christ, and from that sweet boiling, consoling streams seemed to pour through all my joints.¹⁸⁹ The memory of Jesus Christ so impressed itself on my mind that when I meditated on the Gospel events, I seemed to see them before my eyes; I was tenderly moved and wept for joy, and at times I felt a joy in my heart that I can't even put into words.¹⁹⁰ It happened that sometimes for three days straight I didn't enter any human settlements, and in rapture I felt as if I alone were on the earth—one wretched sinner before a merciful and humankind-loving God.¹⁹¹ This solitude comforted me, and the sweetness of prayer was far more tangible in it than among crowds. I finally reached Irkutsk. After venerating the holy¹⁹² relics of St. Innocent, I began to wonder: Where should I go now?¹⁹³ And I didn't want to stay here long, for the city was crowded. Lost in thought, I walked down the street; and then some local merchant met me, stopped me, and began to say: Are you a pilgrim?¹⁹⁴ "Why don't you come over to my place?" We went with him into his wealthy home. He asked me what sort of man I was, and I told him my background. Once he had heard me out, he said, "You ought to go on a pilgrimage to old Jerusalem." There’s a holy place there unlike any other in the world!¹⁹⁵ I'd go gladly, I answered, but I don't have the means to get there overland; I can walk as far as the sea, but I have nothing to pay for crossing the sea—you need a lot of money. "Would you like me to?" the merchant asked. "I’ll provide the means. Look, just last year I sent one of our elderly townspeople there."¹⁹⁶ I fell at his feet, and he began to say: Listen, then—I'll give you a letter to my own son in Odessa; he lives there and has trading business with Constantinople; he has ships going, and he'll gladly take you as far as Constantinople, and there he'll have his clerks hire a place for you on a ship to Jerusalem and pay the money. After all, it doesn't cost that much. When I heard this, I was overjoyed. I thanked my benefactor profusely for his kindness, and I thanked God even more for showing such fatherly love and care for me—a wretched sinner who does no good for himself or anyone else, and who eats other people's bread for free in idleness.^✦ And so, I stayed for three days as a guest of this generous merchant. He wrote a letter to his son about me, just as he promised; and now I'm on my way to Odessa, intending to reach even the holy¹⁹⁷ city of Jerusalem—though I don't know if the Lord will allow me to bow before His life-giving tomb.¹⁹⁸

Read the original Latin

Долго я странствовал по разным местам с сопутствовавшею мне Иисусовой молитвою, которая ободряла и утешала меня во всех путях, при всех встречах н случаях. Наконец, стал я чувствовать, что лучше бы где-нибудь остановиться на одном месте, как для удобнейшего уединения, так и для изучения Добротолюбия, которое хотя и понемногу я читал, приютившись на ночлегах, или при дневном отдыхе; однако ж было сильное желание, чтоб постоянно углубляться в оное, и с верою почерпнуть из него истинное наставление ко спасению души, чрез сердечную молитву. Но как, согласно сему моему желанию, я нигде, ни в какую посильную работу наняться не мог, по причине совершенною невладения левой моей рукой с самого малолетства; а потому, будучи в невозможности иметь постоянный приют, я пошел в сибирские страны, к святителю Иннокентию Иркутскому, с тем намерением, что по лесам и степям сибирским мне идти будет безмолвнее, следственно и заниматься молитвою и чтением удобнее. Так я и шел, да беспрестанно творил устную молитву. Наконец, чрез непродолжительное время почувствовал, что молитва сама собою начала как-то переходить в сердце, то есть сердце, при обыкновенном своем биении, начало как бы вы говаривать внутри себя молитвенные слова за каждым своим ударом, например: 1) Господи, 2) Иисусе, 3) Христе, и проч. Я перестал устами говорить молитву, и начал с прилежанием слушать как говорит сердце; помня, как толковал мне покойный старец, как это было приятно. Потом начал ощущать тонкую боль в сердце, а в мыслях такую любовь ко Иисусу Христу, что казалось, что если бы Его увидел, то так и кинулся бы к ногам Его, и не выпустил бы их из рук своих, сладко лобызая, до слез, но благодаря, что Он такое утешение о имени своем подает, по милости и любви своей, недостойному и грешному созданию своему.

Далее начало являться какое-то благотворное растепливание в сердце, и эта теплота простиралась и по всей груди. Сие обратило меня в особенности к прилежному чтению Добротолюбия, чтобы как поверять мои ощущения, так и изучить дальнейшее занятие внутреннею сердечною молитвою; ибо без сей поверки боялся, дабы не впасть в прелесть, или не принять естественных действий за благодатные, и не возгордиться скорым приобретением молитвы, как слышал я от покойного старца. А потому я шел уже более по ночам, а дни преимущественно провождал в чтении Добротолюбия, сидя в лесу под деревами. Ах, сколько нового, сколько мудрого и доселе неведомого открыло мне сие чтение! Упражняясь в нем, я вкушал такую сладость, какой до сего времени не мог и вообразить. Правда, хотя некоторые места были и непонятны при чтении глупому уму моему, но последствия, происходящие от сердечной молитвы, разъяснили мне непонимаемое; к тому же изредка видывал во сне и покойного старца моего, который многое толковал мне, и все более всего наклонял несмысленную душу мою ко смирению. Слишком два летних месяца я так блаженствовал. Путешествовал более лесами да проселочными дорогами: если приду в деревню, попрошу себе сумку сухарей, да горсть соли, да налью бурачок воды, и опять пошел верст на сто.

По грехам что ли окаянной души моей, или по потребности в духовной жизни, или лучшему наставлению и опытности, под конец лета начали являться искушения. А именно: вышел я на большую дорогу, в сумерки нагнали меня два человека, похожие с голов на солдат; стали у меня требовать денег. Когда я отозвался, что не имею ни копейки, они сему не верили и дерзко кричали: "врешь! Странники много набирают денег!" Один из них сказавши: "да что с ним много говорить", ударил меня дубиною в голову так, что я упал без памяти. Не знаю, долго ли я лежал без чувств; но, очнувшись, увидел, что я лежу у леса близ дороги весь раздерганный и сумки моей нет; одни только перерезанные веревки, на коих она была несена. Слава Богу, что не унесли паспорт, который лежал в ветхой моей шапке, на случай скорейшего показания, где требуют. Вставши, я горько заплакал, не столько от головной боли, сколько о том, что лишили книг моих, Библии и Добротолюбия, бывших в унесенной сумке.

Ни день, ни ночь не переставал я скорбеть и плакать. Где теперь моя Библия, которую я с малых лет читал и имел всегда при себе? Где мое Добротолюбие, из которого я почерпал и наставление и утешение? Лишился я, несчастный, и первого и последнего сокровища в моей жизни, еще не насытившись оным. Лучше бы меня совсем убили, нежели жить мне без сей духовной пищи! Не могу уже теперь опять приобрести их!

Два дня я едва передвигал ноги, изнемогая от сего горя; а на третий, совсем выбившись из сил, упал под куст и заснул. Вот и вижу во сне, будто я в пустыне в келии старца моего, оплакиваю свое горе. Старец, утешая меня начал говорить: это тебе урок беспристрастия к вещам земным для удобнейшего шествия к небу. Тебе это попущено для того, чтобы не впал ты а сластолюбие духовное. Бог хочет, чтобы христианин совершенно отвергался своей воли, хотения и всякого к оному пристрастия и совершенно предался бы в Его Божественную волю. Он все случаи устраивает к пользе и спасению человека. Всем хощет спастися . А потому ободрись и веруй, что со искушением сотворит Господь и избытие .

И ты вскоре утешишься гораздо более, чем теперь скорбишь. При сих словах я проснулся, почувствовал укрепление в силах, и в душе как бы какой-то рассвет и успокоение. Да будет воля Господня, сказал я, перекрестился, встал и пошел. Молитва опять начала действовать в сердце по прежнему, и дня три я путешествовал спокойно.

Вдруг нагоняю по дороге этап колодников, ведомых за конвоем. Поравнявшись с ними, я увидел двух человек, которые меня ограбили, и так как они шли с краю прочих, то я упал им в ноги и убедительно просил их сказать, где мои книги? Сначала они не обратили на меня внимания, а потом один из них начал говорить: если что-нибудь дашь нам, то скажем, где твои книги. Дай нам целковый. Я побожился, что дам, непременно дам, хоть Христа ради напрошу по миру; вот, коли хотите возьмите под залог паспорт мой. Они сказали, что книги мои в обозе везутся, с прочими обысканными у них воровскими вещами. Как же я могу получить их? Проси капитана, который нас провожает.

Я бросился к капитану и объяснил все подробно. Между прочим, он спросил меня: неужели ты умеешь читать Библию? Не только умею все читать, ответил я, но даже и писать: вы увидите на Библии надпись, что она моя; а вот и в паспорте моем означено то же имя и прозвание. Капитан начал говорить: Эти мошенники беглые солдаты, они жили в землянке и многих грабили. Их вчера поймал ловкий ямщик, у которого они хотели отбить тройку. Пожалуй, я выдам тебе твои книги, коли они тут есть; но ты иди с нами на ночлег; вот недалеко, версты четыре, а то не останавливать же этап и обоз для тебя. Я с радостью пошел около верховой капитанской лошади, да разговорился с ним. Увидел, что он человек добрый и честный, и уже не молод.

Он спрашивал меня, кто я, откуда и куда иду Я все отвечал по сущей правде; и так мы достигли до ночлежной этапной избы. Он, отыскавши мои книги, мне отдал, да и говорит: куда ж теперь ночью тебе идти, ночуй вот у меня в прихожей. Я остался.

Получивши книги, я так был рад, что не знал, как благодарить Бога; прижал книги к моей груди и держал до тех пор, что руки даже окостенели. Слезы лились из глаз моих от радости, и сердце сладко билось от восторга!

Капитан, смотря на меня, спросил: Видно, ты любишь читать Библию. Я от радости не мог ничего на сие ответить, только плакал. Он продолжал: Я сам, брат, аккуратно читаю каждый день Евангелие. При сем расстегнул мундир и снял маленькое Евангелие киевской печати, все окованное серебром. Сядь-ко, я расскажу тебе, что к этому меня привело. Да подайте-ка нам ужинать!

Мы сели за стол, капитан начал рассказывать: Я с молодых лет служил в армии, а не в гарнизоне; знал службу и любим был начальством, как исправный прапорщик. Но лета были молодые, приятели тоже; я по несчастию и приучился пить, да под конец так, что открылась и запойная болезнь; когда не пью, то исправный офицер, а как закурю, то недель шесть в лежку. Долго терпели мне, наконец, за грубости шефу, сделанные в пьяном виде, разжаловали меня в солдаты на три года, с перемещением в гарнизон; а если не исправлюсь, и не брошу пить, то угрожали строжайшим наказанием. В сем несчастном состоянии я сколько ни старался воздержаться, и сколько от сего не лечился, никак не мог покинуть моей страсти, а потому и хотели переместить меня в арестантские уже роты. Услышав сие, не знал я, что с собою делать.

В одно время я с раздумьем сидел в казармах. Вдруг вошел к нам какой-то монах, с книжкой для сбора на церковь. Кто, что мог, - подали. Он, подошедши ко мне, спросил: "что ты такой печальный?" Я, разговорившись с ним, пересказал мое горе; монах, сочувствуя моему положению, начал: точно то же было с моим родным братом, и вот что ему помогло: его духовный отец дал ему Евангелие, да и накрепко приказал, чтобы он когда захочет вина, то нимало не медля прочел бы главу из Евангелия; если и опять захочет, то и опять читал бы следующую главу. Брат мой стал так поступать, и в непродолжительном времени страсть к питию в нем исчезла, и теперь вот уже пятнадцать лет капли хмельного не берет в рот. Поступай-ка и ты так, увидишь пользу. У меня есть Евангелие, пожалуй, я принесу тебе.

Выслушав это, я сказал ему: где же помочь твоему Евангелию, когда никакие старания мои, ни лекарственные пособия не могли удержать меня? Я сказал сие так, потому, что никогда не читывал Евангелия. Не говори этого, возразил монах, уверяю тебя, что будет польза. На другой день действительно монах принес мне вот это Евангелие. Я раскрыл его, посмотрел, почитал, да и говорю: не возьму я его; тут ничего не поймешь; да и печать церковную читать я не привык. Монах продолжал убеждать меня, что в самых словах Евангелия есть благодатная сила; ибо писано в нем то, что сам Бог говорил. Нужды нет, что не понимаешь, токмо читай прилежно. Один святой сказал: если ты Слова Божия не понимаешь, так бесы понимают, что ты читаешь и трепещут; а ведь страсть пьянственная непременно по возбуждению бесов.

Да вот тебе еще скажу: Иоанн Златоустый пишет, что даже та самая храмина, в которой хранится Евангелие, устрашает духов тьмы, и бывает неудобноприступна для их козней. Я не помню, - что-то дал оному монаху, взял у него сие Евангелие, да и положил его в сундучок с прочими моими вещами и забыл про него. Спустя несколько времени пришло время мне запить, смерть захотелось вина, и я поскорее отпер сундучок, чтобы достать деньги и бежать в корчму. Первое попалось мне в глаза Евангелие, и я вспомнил живо все то, что говорил мне монах, развернул и начал читать сначала 1-ю главу Матфея. Прочитавши ее до конца, именно ничего не понял; да и вспомнил, что монах говорил: нужды нет, что не понимаешь, только читай прилежно. Дай, думаю, прочту другую главу; прочел, и стало понятнее. Дай же и третью; как только ее начал, вдруг звонок в казарме: к местам на койки. Следовательно уже идти за ворота было нельзя; так я и остался.

Вставши поутру, и расположившись идти за вином, подумал: прочту главу из Евангелия, - что будет? Прочел и не пошел. Опять захотелось вина; я еще стал читать и сделалось легче. Это меня ободрило; и при каждом побуждении к вину я стал читать по главе из Евангелия. Что дальше, то все было легче, наконец, как только окончил всех четырех Евангелистов, то и страсть к питию совершенно прошла, и сделалось к ней омерзение. И вот, ровно двадцать лет я совершенно не употребляю никакого хмельного напитка.

Все удивлялись такой во мне перемене: по прошествии трех лет опять возвели меня в офицерский чин, а потом в следующие чины, и, наконец, сделали меня командиром. Я женился, жена попалась добрая, нажили состояние, и теперь, слава Богу, живем, да бедным помогаем, по силе мочи, странных принимаем. Вот, уже и сын у меня офицером и хороший парень.

Слушай же, с тех пор, как я исцелился от запоя, дал себе клятву, каждый день, во всю мою жизнь читать Евангелие, по целому Евангелисту в сутки; не взирая ни на какие препятствия. Так теперь и поступаю. Если очень много бывает дела по должности, и утомлюсь очень сильно, то вечером легши, заставлю прочесть надо мною целого Евангелиста жену мою или сына моего, и так неупустительно выполняю сие мое правило. В благодарность и во славу Божию я это Евангелие оправил в чистое серебро, и ношу всегда на груди моей.

Со сладостию я выслушал сии речи капитана, да и сказал ему: такой же пример видел и я: в нашем селе на фабрике один мастеровой был очень искусный в своем деле, добрый и дорогой мастер, но по несчастию тоже запивал, да и часто. Один богобоязненный человек посоветовал ему, чтобы он, когда захочется ему вина, проговаривал по 33 Иисусовых молитвы, в честь Пресвятой Троицы, и по числу тридцатитрехлетней земной жизни Иисуса Христа. Мастеровой послушался, стал это исполнять, и вскоре совершенно кинул пить. Да еще что? через три года ушел в монастырь.

А что выше, спросил капитан, - Иисусова молитва, или Евангелие? - Все одно и то же, отвечал я, - что Евангелие, то Иисусова молитва; ибо Божественное имя Иисуса Христа заключает в себе все Евангельские истины. Св. Отцы говорят, что Иисусова молитва есть сокращение всего Евангелия.

Наконец, мы помолились; капитан начал читать Евангелие Марка с начала, а я слушать и творить в сердце молитву. Во втором часу за полночь капитан окончил Евангелиста, и мы разошлись на покой.

По обыкновению моему я встал рано поутру; все еще спали, и как только начало светать, я кинулся к моему любимому Добротолюбию. С какою радостию я раскрыл его! Как будто увиделся с родным отцом, бывшим в далекой стороне, или как бы с другом, из мертвых воскресшим. Я лобызал его и благодарил Бога, возвратившего мне оное; немедленно я начал читать "Феолипта филадельфийского", во 2 части Добротолюбия. Удивило меня его наставление, в котором он предлагает в одно и то же время, одному и тому же человеку, отправлять три разнородные дела: сидя в трапезе, говорит он, телу давай пищу, слуху чтение, уму же молитву. Но воспоминание о прошедшем, всерадостном вечере, опытно на самом деле разрешило мне мысль сию. И мне открылась здесь тайна, что ум и сердце не одно и то же.

Когда встал капитан, я вышел, чтобы поблагодарить за его милости и проститься с ним. Он напоил меня чаем, дал мне целковый, и простился. Итак я пошел в путь мой, радуясь.

Прошедши с версту, вспомнил, что я обещал солдатам целковый, который неожиданно теперь у меня есть. Отдать ли мне его им, или нет? Одна мысль говорила мне: они тебя побили и ограбили, да и употребить его им в свою пользу нельзя, ибо они под стражею. А другая мысль представляла другое: вспомни, что в Библии написано: "Аще алчет враг твой, ухлеби его. Да и Сам Иисус Христос говорит: любите враги ваша и еще: хотящу ризу твою взяти, отдаждь ему и срачицу . Убедившись сим, я вернулся, и только что подхожу к этапу, всех колодников вывели, чтоб гнать на следующую станцию; я скоренько подбежал, сунул в руки бывший у меня целковый, да сказал: кайтеся и молитеся: Иисус Христос человеколюбив, Он вас не оставит! И с сим удалился от них и пошел в другую сторону по своей дороге.

Прошедши верст 50 по большой дороге, вздумал я для большего уединения и удобнейшего чтения свернуть на проселок. Долго я шел лесами, изредка кое-где попадались и небольшие деревни. Иногда по целому дню просиживал в лесу, прилежно читая Добротолюбие; многое и дивное познание почерпал я из него. Сердце мое распалялось к соединению с Богом, посредством внутренней молитвы, которую изучить я стремился, при руководстве и проверке Добротолюбием; и вместе с сим скорбел, что не нахожу еще пристанища, где спокойно можно было бы постоянно заняться чтением.

В сие время также читал я и мою Библию и чувствовал, что начал понимать ее яснее, не так как прежде, когда весьма многое казалось мне непонятным, и я часто встречал недоумение. Справедливо говорят св. отцы, что Добротолюбие есть ключ к отверзению таин в священном писании. При руководстве оным, я стал отчасти понимать сокровенный смысл Слова Божия; мне начало открываться, что такое внутренний потаенный сердца человек, что истинная молитва, что поклонение духом, что царствие внутрь нас, что неизреченное ходатайство совоздыхающего Духа Святого, что будете во мне, что даждь ми твое сердце, что значит облещися во Христа, что значит обручение Духа в сердцах наших, что взывание сердечное: Авва! Отче и проч. и проч. Когда при сем я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молится, все воспевает славу Богу. И я понял из сего, что называется в Добротолюбии "ведением словес твари" и увидел способ, по коему можно разговаривать с творениями Божиими.

Много времени я так путешествовал. Наконец, зашел в такое глухое место, что дня три не попадалось ни одной деревни. Сухари мои все вышли, и я гораздо приуныл, как бы не умереть с голоду. Как скоро начал молиться сердцем, уныние прошло, весь я возложился на волю Божию, и сделался весел и покоен. Несколько прошедши по дороге, лежавшей возле огромного леса, я увидел впереди меня выбежавшую из оного леса дворную собаку; я поманил ее и она, подошедши, начала около меня ласкаться; обрадовался я и подумал: вот и милость Божия! - непременно в этом лесу пасется стадо, и, конечно, это ручная собака пастуха или, может быть, охотник ходит за охотою; так ли, сяк ли, но, по крайней мере, могу хотя мало выпросить хлеба, ибо другие сутки не ел, или же могу расспросить, где по близости есть селение. Повертевшись около меня, и видя, что нечего у меня взять, собака опять побежала в лес по той узенькой тропинке, по коей выходила на дорогу. Я последовал за нею; прошедши сажен двести, между деревьями увидел, что собака ушла в нору, из коей выглядывая начала лаять.

Вот из-за толстого дерева выходит мужик, худой, бледный, средних лет. Он спросил меня, как я сюда зашел? Я его спросил, зачем он тут находится? И мы ласково разговорились. Мужик позвал меня в свою землянку, и объявил мне, что он полесовщик и стережет этот лес, проданный на срубку. Он предложил мне хлеб и соль, и завелась между нами беседа. Завидую я тебе, сказал я, что ты так удобно можешь жить в уединении от людей, не так, как я, - скитаюсь с места на место, да толкусь между всяким народом. Если есть охота, говорит он, то, пожалуй, и ты здесь живи, вон недалеко есть старая землянка, прежнего сторожа, она хотя пообвалилась, но летом-то еще жить можно.

Паспорт у тебя есть. Хлеба с нас будет, мне приносят каждую неделю из нашей деревни; вот и ручеек, который никогда не пересыхает. Я сам, брат, лет уже десять ем только один хлеб, да пью воду, и больше никогда ничего. Да, вот в чем дело, осенью как отработаются мужики, то наедет сюда человек двести работников, и этот лес срубят, тогда и мне здесь будет не у чего, да и тебе не дадут жить здесь.

Выслушавши все это, я так возрадовался, что так бы и упал ему в ноги. Не знал, как благодарить Бога за такую ко мне милость. О чем скорбел, чего желал, то теперь неожиданно получаю. До глубокой осени еще слишком четыре месяца, и потому я могу в это время воспользоваться безмолвием и спокойствием удобным к внимательному чтению Добротолюбия для изучения и достижения непрестанной молитвы в сердце. Итак я с радостию остался до времени жить в указанной мне землянке. Мы еще более разговорились с сим, приютившим меня, простым братом; он стал рассказывать мне свою жизнь и свои мысли.

Я был, говорил он, в деревне своей не последний человек, имел мастерство, красил кумач, да синил крашенину, и жил в довольстве, хотя и не без греха: много обманывал по торговле, божился понапрасну; ругался поматерну, напивался и дрался. Был в нашем селе старый дьячок, у которого была старинная, престаринная книжка о страшном суде. Он бывало ходит по православным, да и читает, а ему за это дают деньги; хаживал и ко мне. Бывало - дашь ему копеек десять, да вплоть до петухов. Вот я бывало и слушаю, сидя за работой, а он читает, какие нам будут муки в аду, как изменятся живые, и мертвые воскреснут, как Бог сойдет судить, как Ангелы в трубы затрубят и какой огонь, смола будут, и как червь грешников будет есть. В одно время, когда я слушал это, мне стало страшно, я подумал: уж муки мне не миновать! Постой, примусь душу спасать, может быть, и отмолю мои грехи. Подумал-подумал, да и бросил мой промысел, избу продал и, как был одинок, пошел в полесовщики с тем, чтобы мир давал мне хлеб, одежду, да восковые свечи на богомолье.

Вот так и живу здесь более 10 лет; ем только по разу в день, и то один хлеб с водою; каждую ночь встаю с первых петухов и до свету кладу земные поклоны; когда молюсь, затепливаю по семи свечек перед образами. Днем же, когда обхаживаю лес, ношу вериги в два пуда на голом теле. Поматерну не бранюсь, вина. и пива не пью, и не дерусь ни с кем, баб и девок от роду не знаю.

Сначала мне так жить было охотнее, а под конец нападают на меня неотступные мысли. Бог знает, грехи-то отмолишь ли, а жизнь-то трудная. Да и правда ли в книжке то написано? Где кажется воскреснуть человеку? Иной уже умер лет сто или больше, его уже и праху-то нет. Да и кто знает, будет ли ад, нет ли? Ведь никто с того света не приходил; кажется как человек умрет, да сгниет, то так и пропадет без вести. Может быть, книжку-то написали попы, да начальники сами, чтоб устрашить нас дураков, чтобы мы жили поскромнее.

Итак и на земле-то живешь в трудах и ничем не утешишься, и на том свете ничего не будет, так что же из этого? Не лучше ли хоть на земле-то пожить попрохладнее и повеселее? Сии мысли борют меня, продолжал он, и боюсь, не приняться бы опять за прежний мастеровой промысел!

Слушая это, я жалел о нем, и думал сам себе: говорят, что одни ученые и умные бывают вольнодумцами и ничему не верят, вот и наша братия - простые мужики какие замышляют неверия! Видно, темному миру попущено ко всем иметь доступ, а на простых-то, может быть, он нападает и удобнее. Надо сколь можно умудряться и укрепляться против врага душевного Словом Божиим. Итак, чтобы сколько можно помочь и поддержать веру в сем брате, я достал из сумки Добротолюбие, отыскал 109 главу преподобного Исихия, прочел и начал ему растолковывать, что воздержание от грехов, страха ради мук, не успешно и неплодно, и невозможно душе освободиться от мысленных грехов ничем иным, кроме хранения ума и чистоты сердца. Итак все это приобретается внутреннею молитвою, и не только, прибавил я еще, страха ради адских мук, но даже и желания ради царства небесного, если кто станет совершать спасительные подвиги, то и это святые отцы называют делом наемническим. Они говорят, что боязнь муки - есть путь раба, а желание награды в царствии есть путь наемника. А Бог хочет, чтоб мы шли к Нему путем сыновним, то есть, из любви и усердия к Нему вели себя честно и наслаждались бы спасительным соединением с Ним в душе и сердце.

Сколько ни изнуряй себя, - какие хочешь проходи телесные труды и подвиги; но если не будешь иметь всегда Бога в уме, да непрестанной Иисусовой молитвы в сердце, то ты никогда не успокоишься от помыслов, и всегда будешь удобопреклонен к греху, при малейших даже случаях. Примись-ка, брат, беспрестанно творить Иисусову молитву; ведь тебе это можно и удобно в сем уединении; ты скорую увидишь пользу. Не будут и помыслы безбожные приходить, откроется тебе и вера и любовь к Иисусу Христу; узнаешь, как и мертвые воскреснут и страшный суд покажется тебе так, как истинно он будет. А в сердце-то будет такая легкость и радость от молитвы, что ты удивишься и не будешь уже скучать, да смущаться спасительным житием твоим.

Далее, как мог, я растолковал ему, как начать, и как продолжать беспрестанно Иисусову молитву и как заповедует о сем Слово Божие, и поучают св. отцы. Он, повидимому, как бы изъявлял на то согласие, и поуспокоился. После сего я, расставшись с ним, затворился в указанной мне ветхой землянке.

Боже мой! какую я почувствовал радость, спокойствие и восхищение, как только переступил за порог этой пещеры или, лучше сказать, могилы; она представлялась мне великолепным царским чертогом, исполненным всякого утешения и веселия. С радостными слезами благодарил я Бога, и размышлял: вот теперь-то уже, при таковом покое и тишине, надо пристально заняться своим делом и просить от Господа вразумления. Итак, начал я, во-первых читать Добротолюбие, все по порядку, с начала до конца, с великим вниманием. В непродолжительном времени прочел все, и увидел, какая мудрость, святыня и глубина в нем содержатся. Но как в нем писано о многих и разных предметах, и разнообразными наставлениями св. отцов, то я и не мог всего понять и свести в одно место всего того, что хотелось мне узнать в особенности о внутренней молитве, дабы почерпнуть из того способ к изучению непрестанной самодействующей молитвы в сердце. А этого очень хотелось, по заповеди Божией чрез Апостола: Ревнуйте дарований больших и еще: Духа не угашайте .

Думал, думал, как быть? Ума моего не хватает, понятия тоже, растолковать некому. Начну докучать Господу молитвой; авось Господь и вразумит как-нибудь. После сего я целые сутки ничего не делал, как только был в непрестанной молитве, не переставая ни на малейшее время; мысли мои успокоились и я заснул: вот и вижу во сне, будто я в келье покойного старца моего, и он толкует Добротолюбие, да и говорит: сия святая книга исполнена великой мудрости. Она есть таинственное сокровище разумений сокровенных судеб Божиих. Не по всем местам, и не каждому она доступна; однако, ж по мере каждого разумевателя содержит таковые наставления, для мудрых - мудрые, для простых - простые. А потому вам, простякам, должно читать ее не тем порядком, как расположены в ней книги св. отцов одна за другою.

Там этот порядок богословский; а неученому человеку, хотящему научиться из Добротолюбия внутренней молитве, должно читать его следующим порядком:

1) Во-первых, прочесть книгу Никифора монашествующего (во 2 части); потом 2) книгу Григория Синаита всю, кроме кратких глав; 3) Симеона Нового Богослова о трех образах молитвы, и слово о вере; и за сим 4) книгу Каллиста и Игнатия. В сих отцах содержится полное наставление и учение о внутренней молитве сердца, понятное для каждого.

А если еще понятнейшее наставление о молитве желаешь видеть, то найди в 4 ч. образ молитвы вкратце святейшего патр. Каллиста Константинопольского. Я, как будто, держа в руках мое Добротолюбие, начал отыскивать сказанное наставление, но никак не мог вскоре найти оное. Старец сам, перевернувши несколько листов, сказал: вот оно! Я тебе его замечу, и поднявши с земли уголь, подчеркнул оным на поле книги, против найденной статьи. Все, что старец говорил, я внимательно слушал и старался как можно тверже и подробнее помнить.

Проснулся я, и как еще не рассветало, то лежал и повторял в памяти все виденное мною во сне, и что говорил мне старец. Наконец, начал размышлять: Бог знает, душа ли покойного старца является мне, или собственные мысли так подстраиваются, ибо я часто и много думаю о Добротолюбии и о старце? С сим недоумением я встал, начинало уже светать. И что же? Вижу на камне, который был вместо стола в моей землянке, разогнутое Добротолюбие на том самом месте, которое указывал мне старец, и подчеркнутое угольком, точно так, как я видел во сне, даже и самый уголь лежал при книге. Это изумило меня, ибо твердо помню, что с вечера книги тут не было; она свернутая лежала у меня в головах, и также верно знаю, что прежде никакой заметки на показанном месте не было. Сей случай уверил меня в истине сновидения и в богоугодности блаженной памяти старца моего. Вот я и принялся читать Добротолюбие, по тому самому порядку, который указал мне старец.

Прочел раз, прочел то же и в другой, и сие чтение распаляло в душе моей охоту и усердие, чтобы все прочтенное испытать на деле. Мне понятно и ясно открылось, что значит внутренняя молитва, какие средства к достижению оной и что от нее бывает, и как она наслаждает душу и сердце, и как распознавать сию сладость, от Бога ли она, или от естества, или от прелести.

Итак, прежде всего, я приступил к отыскиванию места сердечного, по наставлению Симеона Нового Богослова. Закрыв глаза, смотрел умом, т. е. воображением в сердце, желая представить себе, как оно есть в левой половине груди и внимательно слушал его биение. Так занимался я сперва по получасу, несколько раз в день; в начале ничего не примечал, кроме темноты; потом в скором времени начало представляться сердце и означаться движение в оном; далее, я начал вводить и изводить Иисусову молитву вместе с дыханием в сердце, по наставлению святого Григория Синаита, Каллиста и Игнатия, то-есть втягивая в себя воздух, с умственным смотрением в сердце, воображал и говорил: Господи Иисусе Христе, а с испущением из себя воздуха: помилуй мя. Сперва я сим занимался по часу, и по два, потом чем дальше, тем чаще стал так упражняться и, наконец, почти целый день провождал в сем занятии. Когда нападала тягость или леность, или сомнение, я немедленно начинал читать в Добротолюбии те места, кои наставляют о сердечном делании, и опять являлась охота и усердие к молитве. Недели через три начал чувствовать боль в сердце, потом некую приятнейшую теплоту в оном, отраду и спокойствие.

Это возбуждало и заохочивало меня более и более с прилежностию упражняться в молитве, так что все мысли мои были сим заняты и я ощущал великую радость. С сего времени я начал чувствовать разные повременные ощущения в сердце и в уме. Иногда бывало, что как-то насладительно кипело в сердце, в нем такая легкость, свобода и утешение, что я весь изменялся и прелагался в восторг. Иногда чувствовалась пламенная любовь к Иисусу Христу и ко всему созданию Божию. Иногда сами собой лились сладкие слезы благодарения Господу, милующему меня окаянного грешника. Иногда прежнее глупое понятие мое так уяснялось, что я легко понимал и размышлял о том, о чем прежде не мог и вздумать. Иногда сердечная сладостная теплота разливалась по всему составу моему и я умиленно чувствовал при себе везде присутствие Божие. Иногда ощущал внутри себя величайшую радость от призывания имени Иисуса Христа, и познавал, что значит сказанное им: царствие Божие внутрь вас есть .

Испытывая таковые и подобные сим насладительные утешения, я заметил, что последствия сердечной молитвы открываются в трех видах: в духе, в чувствах и откровениях; в духе, например, сладость любви Божией, внутренний покой, восхищение ума, чистота мыслей, сладостное памятование Бога, в чувствах приятное растепливание сердца, наполнение сладостию всех членов, радостное кипение в сердце, легкость и бодрость, приятность жизни, нечувствительность к болезням и скорбям. В откровениях просветление разума, понятие священного писания, познавание словес твари, отрешение от сует и познание сладости внутренней жизни, уверение в близости Божией и любви его к нам.

Месяцев пять проведши уединенно в сем молитвенном занятии и наслаждении помянутыми ощущениями, я так привык к сердечной молитве, что упражнялся в ней беспрестанно, и, наконец, почувствовал, что молитва уже сама собою, без всякого со стороны моего побуждения производится и изрекается в уме моем и сердце, не токмо в бодрственном состоянии; но даже и во сне действует точно так же, и ни от чего не прерывается, - не перестает ни на малейшую секунду, что бы я ни делал. Душа моя благодарила Господа и сердце истаявало в непрестанном веселии.

Настало время рубки леса, начал стекаться народ, и я должен был оставить безмолвное мое жилище. Поблагодаривши полесовщика, я помолился, поцеловал тот клочок земли, на котором Бог удостоил меня недостойного своей милости, надел сумку с книгами, да и пошел. Весьма долго я скитался по разным местам, покуда добрел до Иркутска. Сердечная, самодействующая молитва была утешением и отрадою во всем пути, при всех встречах, она никогда не переставала услаждать меня, хотя и в разных степенях, где бы я ни находился, что бы ни делал, чем бы ни занимался, ничему она не мешала и ни от чего не умалялась. Если что работаю, а молитва сама собою в сердце и дело идет скорее; если что внимательно слушаю, или читаю, а молитва все не перестает, и я в одно и то же время чувствую и то, и другое, точно как будто я раздвоился, или в одном теле моем две души. Боже мой! как таинственен человек! .

Возвеличишася дела Твои Господи: вся премудростию сотворил еси! . Много также встречалось на пути моем чудных случаев и происшествий. Если всех их стать рассказывать, то и в сутки не окончить. Да вот, например: однажды зимою под вечер шел я один леском в одну деревню ночевать, которая уже была версты за две в виду. Вдруг напал и кинулся на меня большой волк. У меня были в руках старцевы шерстяные четки (я всегда имел их при себе). Вот и я отмахнул этими четками волка.

И что же? Четки вырвались у меня из рук и зацепились как-то прямо за шею волка, волк бросился от меня прочь и, прыгнувши чрез терновый куст, запутался задними лапами в кусту, а четками-то зацепился за сук сухого дерева, да и начал биться; но высвободиться ему было неудобно, ибо четки стянули ему шею. Я с верою перекрестился, да и пошел с намерением волка высвободить; а более для того, что думал, если он оборвет четки да убежит с ними, то и драгоценные мои четки пропадут. Только что я подошел и взялся за четки, действительно волк прервал их и побежал без вести. Итак я, поблагодарив Бога и помянув блаженного старца моего, благополучно дошел до деревни; пришел на постоялый двор и выпросился ночевать. Вошел в избу. В переднем углу за столом сидели двое, один старичок, другой толстый средних лет, по виду как будто не простые. Они кушали чай.

Я спросил мужика, бывшего при их лошади, кто они такие? Тот сказал мне, что старичок учитель народного училища, а другой писарь земского суда: оба благородные. Я везу их на ярмарку, верстах в 20-ти отсюда. Посидевши несколько, я выпросил у бабы иголку с ниткой, подошел к свечке, да и стал сшивать разорванные мои четки. Писарь посмотрел, да и говорит: видно ты прилежно бил поклоны, что и четки-то разорвал? Не я разорвал, а волк. . .

Как, разве волки-то молятся, - сказал засмеявшись писарь. - Я рассказал им подробно, как было дело, и как драгоценны для меня сии четки. Писарь опять засмеялся и стал говорить: у вас, пустосвятов, всегда чудеса! А что тут святого? Просто ты швырнул в него, а волк испугался да ушел; ведь и собаки и волки швырков боятся, и зацепиться в лесу немудрено; мало-ли что бывает на свете, так всему и верить, что чудеса? Услышавши это, учитель начал с ним разговор: не заключайте, сударь, так! Вам неизвестна ученая часть. .

. А я вижу в повествовании этого мужика таинство натуры и чувственной и духовной. . . Как же это так? - спросил писарь. А вот видите: вы хотя не имеете дальнейшего образования, но конечно изволили учить краткую священную историю ветхого и нового задета, изданную по вопросам и ответам для училищ. .

Помните ли, что когда первосозданный человек Адам был в невинном святом состоянии, тогда все животные и звери были ему в покорении, они со страхом подходили к нему, и он нарицал им имена. Старец, чьи сии четки, был свят: а что значит святость? Не что иное, как через подвиги возвращение невинного состояния первого человека в грешном человеке. Когда освящается душа, освящается и тело. Четки всегда бывали в руках освященного; следственно, чрез прикосновение к ним рук и испарений его, привита к ним святая сила, - сила невинного состояния первого человека. Вот таинство натуры духовной! . .

Сию силу, по преемству естественно ощущают все животные и доныне, и ощущают посредством обоняния; ибо нос у всех зверей и животных есть главнейшее орудие чувств. Вот таинство натуры чувственной! . . У вас, ученых, все силы да премудрости; а мы так все попросту: вот как нальешь рюмку водки, да хлопнешь, так и будет сила, сказал писарь, да и пошел к шкафу. Это дело ваше, - сказал учитель, - а уже ученые ведения прошу предоставить нам. Мне понравилось, как говорил учитель; и я, подошедши к нему, сказал: осмелюсь, батюшка, еще нечто сказать вам о моем старце, да и объяснил ему, как он мне виделся во сне, как учил и как подчеркнул на Добротолюбии. Учитель все сие выслушал со вниманием.

А писарь лежа на лавке, ворчал: "правду говорят, что с ума сходят да зачитываются Библиею. Вот оно так и есть! Какой леший будет тебе чертить по ночам на книгах? Просто сам во сне уронил на пол книгу, да и замарал в саже. . . Вот тебе и чудо? Ой!

уж эти пройдохи: много мы, брат, видали вашей братьи!" Пробормотавши это, писарь повернулся к стене и заснул. Я, слыша это, обратился к учителю, да и сказал; вот, если угодно, то я покажу вам и ту самую книгу, на которой правильно подчеркнуто, а не намарано сажей. Вынул из сумки Добротолюбие, да и показываю, говоря: удивляюсь этой премудрости, как бестелесная душа могла взять уголь и писать? . . Учитель, посмотревши заметку, начал говорить: и это таинство духов. Я сие объясню тебе; вот видишь: когда духи являются в телесном виде живому человеку, они набирают и составляют себе осязаемое тело из воздуха и световой материи, и когда совершают свое явление, опять возвращают занятое ими в те стихии, из коих был почерпнут состав их тела.

И как воздух имеет упругость, сжимательную и растягательную силу, то душа, облаченная в него, может все брать, действовать и писать. - Да какая это у тебя книга? дай-ка я посмотрю! Он разогнул и открылась Симеона нового Богослова слово и речь. - А! должно быть книга богословская. Я никогда ее не видывал. .

. Эта книга, батюшка, вся почти состоит из учения о внутренней сердечной молитве во имя Иисуса Христа; оно раскрыто здесь во всей подробности двадцатью пятью св. отцами. - А внутреннюю молитву я знаю, сказал учитель. . . Я поклонился ему в ноги и просил сказать мне что-нибудь о внутренней молитве. А вот что в новом завете сказано, что человек и вся тварь суете повинуется не волею, и все естественно воздыхает, стремится и желает войти в свободу чад Божиих; и это таинственное воздыхание тварей и врожденное стремление душ есть внутренняя молитва.

Ей нечего учиться, она есть во всех и во всем! . . А как же обрести, открыть и восчувствовать ее в сердце, сознать и принять волею своею, достигнуть, чтоб она явственно действовала, наслаждала, просвещала и спасала бы? - спросил я. Не помню, писано ли где об этом в богословских трактатах, - ответил учитель. Вот здесь - здесь все это написано, указал я. .

. Учитель взял карандаш, записал название Добротолюбия, да и говорит: непременно выпишу сию книгу из Тобольска и рассмотрю ее. И так мы расстались.

Пошедши, я благодарил Бога за беседу с учителем, а о писаре молился, чтобы Господь устроил, хотя бы однажды, прочесть ему Добротолюбие, и вразумил бы его во спасение.

А то еще раз весною, приходя в одно село, случилось остановиться мне у священника. Он был человек добрый и одинокий: я провел у него три дня. Рассмотревши меня в сие время, он стал мне говорить: останься у меня, я положу тебе плату; мне нужен человек добросовестный; ты видел, что у нас строится при старой деревянной церкви новая каменная. Не могу найти верного человека, который бы посмотрел за рабочими, да сидел в часовне для сбора подаяния на постройку; а вижу, что ты был бы к сему способен, да и тебе по твоему направлению было бы жить хорошо; сидел бы один в часовне, да молился Богу, там есть и каморка уединенная для сторожа - останься пожалуйста, хотя только на сие время покуда церковь окончится. Хотя и долго я отказывался, но по убедительной просьбе священника должен был согласиться. Так и остался на лето до осени. Вот и стал жить в часовне. Сначала мне было спокойно и удобно упражняться в молитве, хотя и много народа приходило в часовню, особенно в праздничные дни, иные молиться, иные позевать, а иные стащить что-нибудь с сборной тарелки.

И как я по временам читывал то Библию, то Добротолюбие, то некоторые из приходивших, видя сие, заводили со мною разговор, другие прашивали прочесть им что-нибудь.

По некотором времени я заметил, что одна какая-то крестьянская девица часто ходила в часовню и подолгу молилася Богу. Прислушавшись к ее бормотанью, я узнал, что она читает какие-то странные молитвы, а иные совсем перековерканные. Я спросил: кто ее сему научил? Она сказала, что мать, которая была церковная, а отец ее раскольник по беспоповщине. Пожалевши о всем этом, я советовал ей, чтоб она правильно, по преданию святой церкви, читала молитвы, и потому толковал ей: Отче наш, да Богородице Дево радуйся. А, наконец, сказал: твори-ка ты почаще да побольше Иисусову молитву; она доходнее всех молитв до Бога, и ты получишь чрез нее спасение души. Девица приняла совет мой со вниманием, и начала так поступать в простоте. И что же?

После непродолжительного времени объявила мне, что привыкла к Иисусовой молитве, что чувствует влечение беспрестанно, если бы было можно, ею заниматься и когда молится, то чувствует приятность и по окончании также радость и охоту опять молиться. Я порадовался сему, и советовал ей далее и более продолжать молитву во имя Иисуса Христа.

Время подходило к концу лета; многие из приходящих в часовню начали приходить и ко мне, не только уже за чтением и советами, но и с разными житейскими скорбями, и даже за узнаванием отыскивания потерь и пропажей; видно, иные почли меня за ворожею. Наконец и помянутая девица в горести пришла за советом, как ей быть? Отец вознамерился отдать ее замуж поневоле за раскольника, тоже беспоповщинского, и венчать будет мужик. Какой же это законный брак, - воскликнула она, это все равно, что блуд! Я хочу бежать, куда глаза глядят. Я сказал ей: куда же ты убежишь? Ведь опять найдут же тебя. В нынешнее время нигде не укроешься без вида, везде сыщут; а лучше молись поусерднее о сем Богу, чтоб Он своими судьбами разрушил намерение твоего отца и сохранил бы душу твою от греха и от ереси.

Это будет надежнее твоего бегства.

Время шло далее и мне невыносимо стало шумно и соблазнительно. Наконец, кончилось и лето, я решился оставить часовню и продолжать, как и прежде, путь мой. Пришел к священнику и начал говорить ему: вам, батюшка, известно мое устроение. Мне нужна тишина для занятия молитвою, а здесь очень для меня развлечение и вредно. Вот я исполнил вам послушание, лето прожил: теперь меня отпустите и благословите на уединенный путь. Священнику не хотелось отпустить меня, и он начал меня уговаривать: что тебе мешает и здесь молиться? Ведь дела у тебя никакого нет, кроме того, чтобы сидеть в часовне, а хлеб готовый у тебя есть. Пожалуй там день и ночь молись; живи-ка брат с Богом!

Ты способен и полезен для сего места, с приходящими пустяков не болтаешь, а церкви Божией приносишь доход и собираешь, верно. Это угоднее перед Богом, нежели твоя уединенная молитва. Что тебе в уединении, с народом-то молиться еще веселее. Бог создал человека не для того, чтоб он одного себя только знал, но чтоб люди друг другу помогали, друг друга вели ко спасению, кто чем может. Посмотри-ка на святых и на вселенных учителей, они день и ночь хлопотали и пеклись о церкви, да и повсюду проповедывали, а не сидели в уединении и не скрывались от людей.

Всякому, батюшка, свое Бог дает дарование; много была проповедников, много было и отшельников. Кто какую и к чему находил в себе наклонность, тот так и поступал и веровал, что сам Бог указывал в этом ему спасительный путь. А как вы это мне рассудите: что многие из святых оставляли и сан святительский, настоятельский и священнический и убегали в уединенные пустыни, дабы не смущаться среди народа? Так Св. Исаак Сирин бежал от своей епископской паствы; так преподобный Афанасий Афонский кинул свою многочисленную обитель; и именно потому, что те места были для них соблазнительные, и что они истинно верили гласу Иисуса Христа: Кая польза человеку, аще весь мир приобрящет, душу же свою отщетит? .

Да ведь они были святые, сказал священник. Если святые, ответил я, остерегались, чтобы не повредиться сообщением с людьми, то что же остается делать бессильному грешнику? Наконец, простился я с этим добрым священником, и он с любовию проводил меня в путь.

Прошедши верст десять, я остановился ночевать в деревне. На сем ночлеге я увидел отчаянно больного мужика, и советовал бывшим около него, чтобы его причастить св. Христовых тайн. Согласились, и к утру послали за священником, в приходское их село. Я остался подождать, чтобы поклониться святым дарам и помолиться при сем великом таинстве. Вышел на улицу, сел на завалинке, да и дожидаюсь, чтобы встретить священника. Вдруг неожиданно с задворья выбегает ко мне та девица, которая маливалась в часовне.

Как ты сюда попала, спросил я.

У нас назначено было быть рукобитью, чтобы выдать меня за раскольника, и я ушла. При сем поклонившись мне в ноги, начала говорить: сделай милость, возьми меня с собой и отведи в какой-нибудь женский монастырь; я не желаю замуж, буду жить в монастыре, да творить Иисусову молитву. Тебя там послушают и меня примут.

Помилуй, сказал я, куда мне тебя повести? Я в сей стороне ни одного женского монастыря не знаю, да и как я с тобой пойду, когда у тебя нет паспорта? Раз, что нигде тебя не примут; да и укрыться тебе нигде нельзя в нынешнее время, сейчас поймают, да и пошлют по пересылке в свое место, да еще: накажут за бродяжничество. Иди лучше домой да молись Богу, а если не хочешь в замужество, то притвори себе какую-нибудь немощь. Это называется спасительное притворство; так поступали св. матерь Климента и преподобная Марина, спасавшаяся в мужском монастыре, и многие другие.

В сие время, когда мы сидели да рассуждали, увидели, что четыре мужика гонят на паре по дороге, и прямо подскакали к нам. Схватили девку, посадили ее в телегу и с одним мужиком отправили; а трое связали мне руки и погнали меня обратно в то село, где я летом жил. На все мои оправдания они только кричали: мы тебе, святоша, дадим знать, как девок сманивать! К вечеру привели меня в сельскую управу, заковали мне ноги в железо, да посадили в тюрьму до утра, покуда соберутся судить. Священник, узнавши, что я в тюрьме, пришел посетить меня; принес поужинать, утешал меня и говорил, что заступится за меня и скажет, как духовный отец. что я не таких свойств, как о мне думают. Посидевши со мной, он ушел.

Попозднее вечером исправник, проезжая куда-то чрез это село, остановился у выборного; и ему сказали о случившемся. Он велел собрать сходку, и меня привести в судейскую избу. Мы вошли, стоим и дожидаемся. Вот и пришел исправник уже в кураже, сел за стол в фуражке, да и крикнул: эй, Епифан! ведь девка, дочь твоя, ничего не снесла со двора? Ничего батюшка! С этим болваном ни в каких дурных делах не уличены? Нет, батюшка!

Так, вот как мы дело-то рассудим, да и порешим: ты с дочерью своею разделайся сам; а этого молодца завтра мы проучим и прогоним, да накрепко закажем, чтобы он сюда больше не показывался. Вот и все! Сказавши это, исправник слез со стола, и отправился в свое место спать; а меня опять посадили в тюрьму. Рано поутру пришли двое, - сотский да десятский, высекли меня и выпустили; и я пошел, благодаря Бога, что он удостоил меня потерпеть за имя Его. Это меня утешало и еще более возгревало непрестанную сердечную молитву.

Все сии происшествия нисколько не оскорбили меня, как будто случились с кем другим, и я только их видел; даже когда меня секли, то и это в силу было терпеть; молитва, услаждавшая сердце, ничему внимать не попускала.

Прошедши версты четыре, я встретил мать девицы, ехавшую с торгу с покупками. Она, увидев меня, сказала мне: жених-то наш отказался; рассердился видишь на Акульку, что от него бежала. Потом дала она мне хлеба, да пирог, и я пошел далее.

Погода была сухая, и я не захотел ночевать в какой-нибудь деревне; а увидевши вечером в лесу два огороженные стога сена, расположился под ними на ночлег. Когда заснул, вижу во сне, будто я иду по дороге и читаю главы Антония Великого из Добротолюбия. Вдруг догнал меня старец, да и говорит: не тут читаешь, вот где читай, и указал на 35-ю главу Иоанна Карпафийского, в которой написано следующее: иногда учивший предается в бесчестие и терпит искушения за пользовавшихся от него духовно. И еще указал на 41-ю главу его же, где говорится: елицы молитву зельнее употребляют, сии от страшных и свирепых искушений пленяемы суть.

Потом стал говорить: бодрствуй духом и не унывай! Помни, что сказал Апостол: болий есть, иже в вас, нежели иже в мире . Вот ты теперь опытно дознал, что никакое искушение не попускается выше сил человека; но со искушением творит Бог и скорое избытие . Упование на сию помощь Божию подкрепляло и руководствовало к ревности и усердию святых молитвенников, кои не только свою жизнь провели в непрестанной молитве сами, но из любви поучали и открывали сие и другим, при случае и времени. О сем говорит святый Григорий Фессалоникский так: - не токмо нам самим подобает по заповеди Божией молитися непрестанно, во имени Христа, но надлежит учити и открывати сие и прочим, всем вообще монахам, мирянам, мудрым, простым, мужам, женам и детям, и возбуждать во всех усердие к непрестанной молитве. Подобно сему говорит и преподобный Каллист Антиликуда: - что ни умственное делание о Господе (т. е. внутреннюю молитву), ни созерцательное ведение, и способы к простертию души горе, не должно удерживать в одном только своем уме, но записывать, предавать писанию и изложению, общей ради пользы и любви.

Да и Слово Божие о сем глаголет, что брат от брата помогаем, яко град тверд и высок .

Токмо в сем случае всемерно следует убегать тщеславия и охраняться, чтобы семя учения божественного не сеялось на ветер. Я, проснувшись, почувствовал в сердце моем великую радость, а в душе укрепление, и пошел в путь мой далее.

После сего, спустя долгое время, и еще был один случай; пожалуй и его расскажу: однажды, именно 24 марта, я почувствовал непреодолимое желание, чтобы завтра, т. е. в день, посвященный Пречистой Божией Матери, в воспоминание Божественного Ей Благовещения, причаститься святых Христовых тайн. Расспросил, далеко ли церковь; сказали 30 верст. Итак, я остаток дня и всю ночь шел, чтобы поспеть к заутрени. Погода была самая ненастная, то снег, то дождь, и притом сильный ветер и холод. На дороге надо было переходить чрез небольшой ручеек, и как только вошел я на средину оного, лед под ногами проломился и я окунулся по пояс в воду. Так замочившись, я пришел к заутрени; отстоял ее и обедню, на которой Бог сподобил меня причаститься.

Чтобы провести сей день в спокойствии, без помехи духовной радости, я выпросился у церковного сторожа пробыть до завтра в караулке. Весь оный день я был в несказанной радости и сладости сердечной; лежал на палатях в сей нетопленной сторожке, как будто покоясь на лоне Авраамовом: молитва действовала сильно. Любовь ко Иисусу Христу и Матери Божией, как сладостные волны, клубилась в сердце и как бы погружала душу в утешительный восторг. К ночи вдруг почувствовал я сильный лом в ногах, да и вспомнил, что они у меня мокрые. Пренебрегши этим, я начал прилежнее внимать сердцу с молитвою и не стал чувствовать боли. Поутру хотел встать, но вижу, что не могу и пошевелить ногами; совсем отнялись и расслабли, как плети; сторож насилу стащил меня с полатей. Так я и сидел два дня недвижимый. На третий день сторож начал выгонять меня из караулки, говоря: если ты здесь умрешь, то поди хлопочи за тобой.

Едва, едва я выполз кое-как на руках, да и лег на церковном крыльце.

Так лежал я и здесь дня два. Люди, проходившие мимо меня, не обращали ни малого внимания ни на меня, ни на мои просьбы.

Наконец, какой-то мужик подошел ко мне, сел, да и разговорился. Между прочим сказал: что ты дашь? Я тебя вылечу. Со мной самим точь-в-точь так бывало; я знаю от сего снадобье. Нечего мне тебе дать, ответил я. А в мешке-то что у тебя? Одни сухари, да книги. Ну так поработаешь ли мне хоть одно лето, если я тебя вылечу?

И работать ничего не могу; ты видишь, что я одной только рукою владею, а другая совсем почти высохла. Так, что же ты умеешь делать? Ничего кроме того, что умею читать, да писать. А, писать! Ну, научи писать мальчишку, сынишку моего, он читать-то маленько знает, а мне хочется, чтобы писал. Но мастера просят дорого, 20 рублей за выучку. Я согласился, и они со сторожем оттащили меня и поместили у сего мужика на заднем дворе в старой пустой бане.

Вот и начал он лечить меня, набрал по полям, по дворам и по помойным ямам целый четверик разных тлевших костей, и скотских, и птичьих, и всяких: перемыл, да перебил их помельче камнем и положил в большую корчагу; закрыл крышкой, на которой была скважина, да и опрокинул во вкопанный в землю пустой горшок, а сверху корчагу толсто обмазал глиной, и, обложивши костром дров, жег их слишком сутки, и, подкладывая дрова, говорил: вот это будет деготь из костей. На другой день откопал из земли горшок, в который натекло через скважину из корчаги с полштофа густой жидкости, красноватой, масленистой и сильно пахучей, как бы живым сырым мясом; а кости, бывшие в корчаге, сделались из черных и гнилых, так белы, чисты, прозрачны, как бы перламутр, или жемчуг. Этою жидкостию натирал я свои ноги раз по пяти в день. И что же? На другие же сутки почувствовал, что могу шевелить пальцами; на третьи мог уже сгибать и разгибать ноги, а на пятый день стал на них и с палочкой прошелся по двору. Словом, чрез неделю совершенно ноги мои укрепились по прежнему. Я благодарил о сем Бога, да и думал сам в себе: какая премудрость Божия в тварях! Сухие, сгнившие, почти совсем предавшиеся земле кости такую сохраняют в себе жизненную силу, цвет, запах, и действие на живые тела и как бы сообщают жизнь омертвелым телам.

Это - залог будущего воскресения тел. Вот бы показать сие тому полесовщику, у которого я жил, при сомнении его о всеобщем воскресении!

Оправившись таким образом, я начал учить мальчика, написал вместо прописи - Иисусову молитву; заставил его списывать, показывая ему, как хорошенько выводить слова. Учить его было для меня спокойно, потому что он днем прислуживал у управителя и приходил ко мне учиться только в то время, когда управитель спал, т. е. от рассвета до поздних обеден. Мальчик был понятлив и вскоре стал порядочно кое-что писать. Увидевши управитель, что он пишет, спросил его: кто тебя учит? Мальчик сказал, что безрукий странник, который живет у нас в старой бане. Любопытный управитель из поляков пришел посмотреть меня и застал меня за чтением Добротолюбия.

Разговорившись со мною, спросил: что ты читаешь? Я показал ему книгу. - А! это Добротолюбие, сказал он. Я видел сию книгу у нашего ксендза, когда жил в Вильне; однакож я наслышан об ней, что она содержит какие-то странные фокусы, да искусства для молитвы, написанные греческими монахами, подобно тому, как в Индии, да Бухарии фанатики сидят, да надуваются, добиваясь, чтоб было у них щекотание в сердце, и по глупости почитают это натуральное чувство за молитву, будто даваемую им Богом. Надо молиться просто с целию выполнения нашего долга пред Богом; встал да прочел Отче наш, как научил Христос; вот на целый день и прав, а не беспрестанно ладить одно и тоже; так пожалуй и с ума сойдешь, да и сердце-то повредишь.

Не думайте, батюшка, так о сей святой книге. Ее написали не простые греческие монахи, а древние великие и святейшие люди, которых и ваша церковь почитает, как-то Антоний Великий, Макарий Великий, Марк-подвижник, Иоанн Златоустый и проч. Да и индийские-то и бухарские монахи переняли у них же сердечный способ к внутренней молитве, но только перепортили и сами исказили его, как рассказывал мне мой старец. А в Добротолюбии все наставления о сердечном молитвенном действии почерпнуты из Слова Божия, из Святой Библии, в которой тот же Иисус Христос, который повелел читать: Отче наш, заповедывал и непрестанную сердечную молитву, говоря: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем и всем помышлением твоим ; блюдите, бдите и молитесь ; будите во Мне, и Аз в вас . А святые отцы, приводя свидетельство св. царя Давида из Псалтири: вкусите и видите яко благ Господь , толкуют его так, что должно христианину всеми мерами искать и достигать сладости в молитве и непрестанно искать в ней утешения, а не просто, только по однажды в день, читать Отче наш. Вот я вам прочитаю, как сии святые осуждают тех, кои не стараются о снискании и изучении сладостной сердечной молитвы. Они пишут, что таковые погрешают в том: 1) что Богодухновенным писаниям являются противоречущими, 2) что не предполагают высшего и совершеннейшего состояния для души, но довольствуясь одними наружными добродетелями, алкания и жажды правды иметь не могут, а потому лишаются блаженства и радования о Господе, 3) что мечтая о себе по внешним своим добродетелям, нередко впадают в прелесть или гордость и тем отщетеваются.

Это ты читаешь что-то высокое, сказал управитель; куда нам мирским людям за сим гнаться! Вот я вам почитаю попростее и о том, как и в мирском быту добрые люди поучались непрестанной молитве. Я нашел в Добротолюбии слово Симеона Нового Богослова о Георгии юноше и начал читать.

Управителю это понравилось, и он сказал мне: дай-ка мне почитать сию книгу, в свободное время, когда-нибудь я рассмотрю ее. Пожалуй на сутки дам, а больше не могу, ибо я читаю ее каждодневно, и без нее не могу быть. Но по крайней мере спиши для меня это, что ты теперь прочитал; я заплачу тебе. Платы вашей мне не нужно, а я так с любовию спишу, только бы Бог дал вам усердие к молитве. Немедленно я с удовольствием переписал прочтенное слово. Он читал его жене своей, и обоим им оно нравилось. Вот иногда они стали присылать за мной. Я хаживал к ним с Добротолюбием; читал там, а они сидя за чаем слушали.

Однажды они оставили меня пообедать. Жена управителя, ласковая старушка, сидела с нами и кушала жареную рыбу. Как-то по неосторожности она подавилась костью; какие ни делали ей пособия, никак не могли освободить, она чувствовала сильную боль в горле и часа чрез два слегла. Послали за лекарем за 30 верст, а я, пожалевши, пошел домой, уже вечером.

Ночью в тонком сне слышу голос старца моего, а никого не вижу; голос говорил мне: вот тебя твой хозяин вылечил, а ты что не поможешь управительше? Бог приказал соболезновать о ближнем. С радостию помог бы я, да чем? Не знаю никакого средства. А вот что ты сделай: она с самого начала жизни своей имеет отвращение к деревянному маслу, и не только употреблять, но даже и запаха его не может сносить без тошноты; а потому дай ей ложку деревянного масла выпить, ее станет рвать, кость извергнется, а маслом обмажется та рана в горле, которую оцарапала кость, и она выздоровеет. Да, как же я дам, коли она имеет отвращение, - она не будет пить? Ты вели управителю, чтобы подержал ее за голову, да вдруг, хоть насильно и влей ей в рот. Я, очнувшись, немедленно пошел к управителю, и пересказал ему сие подробно.

Он и говорит, что теперь сделает твое масло? Вот уже она хрипит и бредит, да и шея вся распухла. Впрочем, пожалуй испытаем; масло лекарство безвредное, хотя и не сделает помощи. Он налил в рюмку деревянного масла, и мы кое как дали ей проглотить. Тут же началась сильная рвота и вскоре кость изверглась с кровью; ей стало легче, и она крепко уснула.

Поутру я пришел проведать, и увидел, что она, спокойно сидит за чаем, и вместе с мужем своим удивляются излечению, а более тому, как сказано мне во сне, что она не любит деревянного масла, ибо этого никто кроме их обоих не знал. Вот приехал и лекарь, управительша рассказала, что с ней случилось, а я рассказал; как мужик вылечил мне ноги. Лекарь выслушавши сказал: ни тот ни другой случай неудивительны; в обоих их действовала сама сила натуры, однако ж для памяти я это запишу; вынул карандаш и записал в памятной своей книжке.

После этого вскоре разнесся слух по всему околодку, что я и провидец, и лекарь, и знахарь; со всех сторон беспрестанно начали приходить ко мне с разными своими делами и случаями, приносили мне подарки и стали почитать и ублажать меня. С неделю я посмотрел на это, и убоявшись, чтобы не впасть в тщеславие и не повредиться рассеянностью, ушел оттуда тайно ночью.

Итак опять пустился я в уединенный путь мой, и почувствовал такую легкость, как будто гора с плеч свалилась. Молитва все более и более утешала меня, так что иногда сердце мое воскипало от безмерной любви к Иисусу Христу, и от сего сладостного кипения как бы утешительные струи проливались по всем моим суставам. Память о Иисусе Христе так напечатлевалась в уме моем, что размышляя о евангельских событиях я как бы их пред глазами видел, умилялся и радостно плакал, иногда в сердце чувствовал радость, что и пересказать сего не умею. Случалось, что иногда суток по трое не входил в селения человеческие и в восторге ощущал, как будто один только я на земле, один окаянный грешник пред милостивым и человеколюбивым Богом. Уединение сие утешало меня, и молитвенная сладость при оном бывала гораздо ощутительнее, нежели в многолюдстве.

Наконец дошел я до Иркутска. Поклонившись св. мощам святителя Иннокентия, начал думать сам с собою: куда ж мне теперь идти? А здесь долго жить мне не хотелось, ибо город многолюдный. В раздумье пошел я по улице; вот и встретился мне здешний какой-то купец, остановил меня, да и стал говорить: ты странник? Что ж не зайдешь ко мне? Мы пришли с ним в богатый его дом. Он спросил меня, какой я человек, и я рассказал ему мое происхождение.

Выслушавши, он начал говорить мне: вот бы ты пространствовал в старый Иерусалим. Там-то святыня, какой нигде подобной нет! С радостию бы пошел, ответил я, но не имею к тому средств сухим путем; до моря могу пройти, а море переехать заплатить нечем, надо много денег. Желаешь ли, сказал купец, я предоставлю тебе средство; вот я прошлого года отправил уже туда одного старичка из наших мещан. Я упал ему в ноги, и он стал говорить: слушай же, я дам тебе письмо к родному сыну моему в Одессу; он там живет и имеет торговые дела с Константинополем; у него ходят корабли, и он с радостию довезет тебя до Константинополя, а там велит приказчикам своим нанять для тебя место на корабле до Иерусалима и деньги заплатит. Ведь это стоит не очень дорого. Услышавши это, я обрадовался, много благодарил сего моего благодетеля за его милости, а паче благодарил Бога, что Он являет мне такую отеческую любовь Свою и попечение о мне окаянном грешнике, не делающем никакого добра, ни себе, ни людям, и туне изъедающем чужой хлеб в праздности. И так я у сего благодетельного купца прогостил три дня.

Он написал мне по обещанию своему письмо к своему сыну обо мне; и вот я иду теперь в Одессу с намерением достигнуть и до св. города Иерусалима: но не знаю, допустит ли Господь поклониться Его живоносному гробу.

Scripture echoes

↩Deut.8.3 — He humbled you and let you hunger and fed you with manna, which you did not know, nor did your fathers know, in order to make you understand that man does not live by bread alone, but by every word that comes from the mouth of the LORD does man live.
↩1Tim.2.4 — who desires all people to be saved and to come to the knowledge of the truth.
↩1Cor.10.13 — No temptation has overtaken you except what is common to humanity. And God is faithful; he will not let you be tempted beyond what you can bear, but with the temptation he will also provide the way out, so that you may be able to endure it.
↩Jas.2.19 — You believe that God is one; you do well. Even the demons believe—and shudder.
↩1Pet.3.4 — but the hidden person of the heart, in the imperishable garment of a gentle and quiet spirit, which is in the sight of God of great price.
↩John.4.23-John.4.24 — But an hour is coming, and now is, when the true worshipers will worship the Father in spirit and truth. For the Father seeks such as these to worship him. John.4.24 — God is spirit, and those who worship him must worship in spirit and truth.
↩Luke.17.21 — nor will they say, 'Look, here it is!' or 'There!' for behold, the kingdom of God is in your midst.
↩Rom.8.26 — In the same way, the Spirit helps us in our weakness. We do not know how to pray as we ought, but the Spirit himself intercedes for us with groans too deep for words.
↩Prov.23.26 — Give me your heart, my son, and let your eyes observe my ways.
↩Rom.13.14;Gal.3.27 — But put on the Lord Jesus Christ, and make no provision for the flesh, to fulfill its desires. Gal.3.27 — For as many of you as were baptized into Christ have put on Christ.
↩2Cor.1.22 — who also sealed us and gave the guarantee of the Spirit in our hearts
↩Rom.8.15;Gal.4.6 — For you did not receive a spirit of slavery again to fear, but you received a spirit of adoption, in which we cry, "Abba, Father." Gal.4.6 — And because you are sons, God has sent the Spirit of his Son into our hearts, crying, 'Abba, Father.'
↩Rom.8.15;Gal.4.6 — For you did not receive a spirit of slavery again to fear, but you received a spirit of adoption, in which we cry, "Abba, Father." Gal.4.6 — And because you are sons, God has sent the Spirit of his Son into our hearts, crying, 'Abba, Father.'
↩1Thess.5.17 — Pray without ceasing.
↩1Cor.15.51-1Cor.15.52 — Listen, I tell you a mystery: we will not all sleep, but we will all be changed. 1Cor.15.52 — in a moment, in the twinkling of an eye, at the last trumpet—for the trumpet will sound, and the dead will be raised imperishable, and we will be changed.
↩Matt.24.31;1Thess.4.16;1Cor.15.52 — And he will send out his angels with a great trumpet, and they will gather his chosen ones from the four winds, from one end of heaven to the other. 1Thess.4.16 — For the Lord himself will descend from heaven with a shout, with the voice of an archangel, and with the trumpet of God, and the dead in Christ will rise first. 1Cor.15.52 — in a moment, in the twinkling of an eye, at the last trumpet—for the trumpet will sound, and the dead will be raised imperishable, and we will be changed.
↩Mark.9.48;Isa.66.24 — where their worm does not die and the fire is not quenched. Isa.66.24 — And they shall go out and see the corpses of the men who rebelled against me, for their worm shall not die, and their fire shall not be quenched, and they shall be an abhorrence to all flesh.
↩Ps.104.24;Ps.105.24 — How many are your works, O LORD! You made them all with wisdom; the earth is full of your creatures. Ps.105.24 — And he made his people very fruitful, and made them stronger than their adversaries.
↩John.14.13-John.14.14;Acts.3.6 — And whatever you ask in my name, this I will do, so that the Father may be glorified in the Son. John.14.14 — If you ask me anything in my name, I will do it. Acts.3.6 — But Peter said, "Silver and gold I do not have, but what I do have I give to you: In the name of Jesus Christ the Nazarene, walk!"
↩Acts.5.41 — So they went away from the presence of the council, rejoicing that they had been counted worthy to suffer dishonor for the Name.
↩Prov.18.19 — An offended brother is stronger than a fortified city, and quarrels are like the bars of a palace.
↩Lev.19.18;Matt.22.39;Luke.10.27-Luke.10.37 — You shall not take vengeance or bear a grudge against the sons of your people, but you shall love your neighbor as yourself. I am the LORD. Matt.22.39 — And a second is like it: You shall love your neighbor as yourself. Luke.10.27 — And he answered, "You shall love the Lord your God with all your heart, and with all your soul, and with all your strength, and with all your mind; and your neighbor as yourself." Luke.10.28 — And he said to him, "You have answered correctly. Do this, and you will live." Luke.10.29 — But he, wanting to justify himself, said to Jesus, 'And who is my neighbor?' Luke.10.30 — Jesus replied, "A certain man was going down from Jerusalem to Jericho, and fell among robbers, who stripped him and beat him and went away, leaving him half dead." Luke.10.31 — Now by coincidence a certain priest was going down that road, and when he saw him, he passed by on the other side. Luke.10.32 — In the same way also a Levite, when he came to the place and saw him, passed by on the other side. Luke.10.33 — But a certain Samaritan, traveling that way, came upon him, and when he saw him, he was moved with compassion. Luke.10.34 — and went to him and bound up his wounds, pouring on oil and wine. Then he set him on his own animal, brought him to an inn, and took care of him. Luke.10.35 — And on the next day, he took out two denarii and gave them to the innkeeper, and said, 'Take care of him, and whatever more you spend, I will repay you when I come back.' Luke.10.36 — Which of these three, do you think, proved to be a neighbor to the one who fell among the robbers? Luke.10.37 — He said, 'The one who showed him mercy.' And Jesus said to him, 'Go and do likewise.'
↩2Thess.3.8-2Thess.3.12 — nor did we eat bread from anyone for free, but in toil and hardship, working night and day, so as not to burden any of you. 2Thess.3.9 — not because we do not have the right, but in order to offer ourselves as a model for you to imitate. 2Thess.3.10 — For even when we were with you, this we commanded you: if anyone is not willing to work, neither let him eat. 2Thess.3.11 — For we hear that some among you are walking in a disorderly manner, not working at all, but being busybodies. 2Thess.3.12 — Now such persons we command and urge in the Lord Jesus Christ to work quietly and eat their own bread.

Notes

1 ↩Source has «встречах н случаях»; read as «встречах и случаях» (and).
2 ↩Source has «по причине совершенною невладения»; sense requires genitive «совершенного невладения» (complete inability to use).
3 ↩Source spacing «вы говаривать» read as «выговаривать» (to articulate/pronounce).
4 ↩«но благодаря» taken as continuing the imagined response (kissing and thanking), not as a hard adversative.
5 ↩Russian прелесть is the technical Orthodox term for spiritual delusion (prelest): mistaking natural or deceptive interior motions for grace. Rendered here as "spiritual delusion."
6 ↩Older Russian слишком before a number often means "a good" / "fully" / "more than." Rendered as "more than two summer months."
7 ↩бурачок is a small birch-bark vessel for water; верста is the old Russian unit of distance (~0.66 mile / ~1.07 km).
8 ↩The third clause («или лучшему наставлению и опытности») is elliptical after «по»; rendered as purpose/cause parallel to the first two alternatives: the trials came for better instruction and experience.
9 ↩«похожие с голов на солдат» is slightly awkward; rendered as looking like soldiers (from their heads/appearance). Not treated as corrupt.
10 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the collection.
11 ↩Добротолюбие is the Slavic title of the Philokalia; rendered by the standard English name of that work.
12 ↩«первого и последнего сокровища» = the first and last treasure (Bible and Philokalia as his whole spiritual wealth); «оным» points back to that treasure/those books.
13 ↩Source reads «не впал ты а сластолюбие духовное»; «а» is almost certainly a misprint for «в» (fall into). Translated on that reading.
14 ↩«сластолюбие духовное» is Orthodox ascetic language for disordered delight in spiritual consolations themselves, not mere worldly sensuality.
15 ↩«со искушением сотворит Господь и избытие» closely tracks the traditional phrasing of 1 Corinthians 10:13; kept as a candidate for later scripture resolution.
16 ↩Молитва here continues the Pilgrim's established Jesus Prayer practice; rendered as 'the prayer' rather than a generic prayer act.
17 ↩целковый is a silver ruble (a whole ruble coin); rendered as 'ruble' for modern readability.
18 ↩прозвание is rendered as 'surname' (family name); in older usage it can also mean byname or appellation.
19 ↩тройка is the traditional three-horse team; kept as 'team of three horses' rather than the unglossed loanword 'troika'.
20 ↩верста kept as 'verst' (Russian road measure, roughly 1.06 km). этап here is the escorted prisoner transfer/convoy stage, not a metaphorical 'stage'.
21 ↩Source lacks terminal punctuation between «иду» and «Я»; rendered as two clauses joined by the original narrative flow.
22 ↩«киевской печати» = of Kiev printing/press; «окованное серебром» = mounted/encased/bound in silver fittings, not merely decorated.
23 ↩Source has «как закурю» (literally “once I light up / start smoking”). In context of «запойная болезнь» and the contrast with «когда не пью», rendered as the onset of the drinking binge rather than mere tobacco use.
24 ↩«шеф» here is the regimental commander (chef), not a domestic cook; rendered “commander.”
25 ↩«страсть» kept as “passion” in the ascetical sense of a dominating disordered appetite, not romantic passion.
26 ↩«книжкой для сбора на церковь» is the alms/collection booklet used when soliciting donations for a church building or parish.
27 ↩«духовный отец» rendered as spiritual father (Orthodox confessor/director), not biological father.
28 ↩печать церковную refers to the old ecclesiastical (Church Slavonic) typeface common in Russian Gospel books, not merely 'church printing' in a modern sense.
29 ↩странных — strangers/wanderers (guests on the road); rendered as 'strangers' in the sense of hospitality to travelers, not 'strange people'.
30 ↩«прочесть надо мною» is read-aloud over the speaker while he lies down, not silent private reading; «по должности» is duty from his military/official post.
31 ↩Source unit is the abbreviation «Св.» (Святые), split from the following sentence «Отцы говорят...». Rendered as the expected opening of «The Holy Fathers».
32 ↩«сокращение» can mean summary, abridgment, or condensation; «condensation» keeps the sense of the whole Gospel packed into short form.
33 ↩«Во втором часу за полночь» is traditional hour-reckoning (during the hour after one, i.e. between 1:00 and 2:00 a.m.); rendered literally rather than modernized to a clock time.
34 ↩Добротолюбие is the Russian title of the Philokalia; rendered by the familiar English name rather than transliterated.
35 ↩Феолипт филадельфийский rendered as Theoliptus of Philadelphia, the usual English form of the Philokalia author-name.
36 ↩опытно на самом деле stresses experiential proof, not mere speculation; the previous evening's Gospel reading while praying silently is the lived key to Theoliptus's triad.
37 ↩целковый: a full silver ruble coin (целковый рубль); rendered as 'silver ruble' rather than the obsolete loanword 'tselkovy'.
38 ↩целковый: a full silver ruble coin; rendered as 'ruble' for modern readability.
39 ↩Church Slavonic citation Аще алчет враг твой, ухлеби его rendered in modern biblical English; source quote is incomplete and unclosed in the Russian text.
40 ↩ризу / срачицу: outer garment and undershirt (cloak/tunic pair in Gospel diction); rendered as coat/shirt for contemporary clarity.
41 ↩этап: a prisoner-convoy staging post; колодников: fettered convicts under transport.
42 ↩человеколюбив: fixed Orthodox title of Christ as Lover of mankind (Человеколюбец), retained for liturgical force rather than flattened to mere kindness.
43 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the collected hesychast texts.
44 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the collection; отверзению таин = unlocking/opening of the mysteries.
45 ↩Several clauses echo Church Slavonic biblical phrasing (inner person of the heart; worship in spirit; kingdom within; Spirit’s unutterable intercession; put on Christ; pledge of the Spirit; Abba). Rendered in modern English while keeping recognizable scriptural force.
46 ↩ведением словес твари is a Philokalia technical phrase; rendered as “knowledge of the speech of creatures” (словá = words/speech; тварь = creature/creation).
47 ↩другие сутки не ел: rendered as 'haven't eaten in two days' (a second day-cycle without food).
48 ↩сажень (sazhen): old Russian linear measure, roughly seven feet; two hundred sazhens ≈ four hundred fifty yards. нора: hole/opening; the next section shows it is the entrance to a forest watchman's dugout (землянка).
49 ↩полесовщик: forest watchman/guard (not a modern park ranger); землянка: earthen dugout hut.
50 ↩хлеб и соль is the traditional Russian hospitality formula; kept as 'bread and salt' rather than flattened to 'food'.
51 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the collection. безмолвие is hesychastic silence (stillness), not mere absence of noise; rendered here as 'silence' in pair with спокойствие 'quiet'.
52 ↩землянка is a rough earthen dugout or sod hut; 'dugout' keeps the rural poverty of the setting better than a generic 'hut'.
53 ↩«Кумач» is red cotton cloth/calico; «крашенина» is dyed coarse (often linen) cloth. «Синил» means he dyed it blue. Rendered as concrete trade terms rather than generic 'dyer'.
54 ↩«Дьячок» is a minor parish clerk/reader (not a full deacon); rendered as 'church reader' to match his role of reading aloud for pay.
55 ↩Source is elliptical («дашь… да вплоть до петухов»); verb of reading/staying is implied from neighboring sentences. Sense: for a small payment he would read through the night until cockcrow.
56 ↩«Отмолю» is to atone for / pray off sins by prayer. Kept as 'pray my sins away' to preserve the folk-devotional force without modern therapy language.
57 ↩«Полесовщики» are forest watchmen/rangers in communal woodland service. «Мир» here is the peasant commune (mir), not 'the world' in the spiritual sense. «На богомолье» = for prayer/devotion (candles for prayer before icons).
58 ↩A pood (пуд) is an old Russian weight measure of about 36 lb / 16.4 kg; two poods is roughly seventy-two pounds. Вериги are iron chains worn as ascetic discipline.
59 ↩Source ends mid-clause at «вина.»; the shared verb and beer clause continue in s4 («и пива не пью…»). Rendering supplies the natural ellipsis of не пью for wine so the English is readable; sense is continuous with s4.
60 ↩отмолишь is folk-religious for 'pray sins away/off' by long prayer and penance; kept as 'pray your sins away' to preserve the colloquial force.
61 ↩Где кажется is colloquial/folk and slightly opaque; rendered as skeptical 'how...even supposed to' for resurrection doubt. Alternate literal flavor: 'Where is a person supposed to rise again?'
62 ↩попы is colloquial for parish priests (slightly dismissive); начальники = superiors/authorities. Kept as 'priests' and 'authorities' to preserve peasant skepticism without modern slang.
63 ↩попрохладнее here means more at ease / less hard-pressed, not literally cooler; rendered as 'more easily' to keep the worldly ease the speaker is tempting himself toward.
64 ↩темному миру rendered as 'the dark world' (the realm/power of darkness); could also be read as the devil's domain more specifically.
65 ↩делом наемническим rendered as 'a hired-hand's work' (mercenary/hireling service), distinguishing servile and mercenary motives from filial love in the next sentences.
66 ↩Source has «ты скорую увидишь пользу»; most plausible intended reading is «скоро» ('soon'), rendered accordingly.
67 ↩поуспокоился carries a mild/partial calming (the по- prefix); rendered as 'grew a little calmer' rather than a full settling of soul.
68 ↩землянка is a dugout or earthen hut; 'earthen dugout' preserves the rough, temporary shelter sense better than a generic 'hut' or 'cabin'.
69 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the collection.
70 ↩самодействующей молитвы rendered as self-acting prayer, the hesychastic sense of prayer that begins to operate of itself in the heart.
71 ↩Russian докучать is deliberately humble and importunate ('pester / wear on'); rendered as 'pestering' to keep the pilgrim's plain, insistent tone rather than a polished 'importune.'
72 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia (standard English title). старец kept as starets for the Orthodox spiritual elder; целые сутки as a full day and night.
73 ↩сокровенных судеб Божиих: 'hidden judgments of God' (also possible: hidden counsels/dispensations); keeps the traditional force of судьбы Божии.
74 ↩Sentence break splits св. / отцов mid-phrase; English keeps the same cut so s8 can complete 'holy Fathers.'
75 ↩Source abbreviates патр.; rendered as Patriarch, completed by the following sentence (Callistus of Constantinople).
76 ↩Opening clause is the elder's speech continued without quotation marks in the source; the underlining is narrated action by the elder.
77 ↩душа...является: the pilgrim weighs a real soul-appearance against self-generated thought; keep soul (not psyche/spirit) for the interior person before God.
78 ↩И что же? is a narrative pivot of surprise; rendered as contemporary spoken wonder rather than stiff 'And what then?'
79 ↩богоугодности: not mere 'goodness' but being pleasing/acceptable to God; блаженной памяти is the traditional Orthodox formula 'of blessed memory'.
80 ↩Russian прелесть is the Orthodox technical term for spiritual self-deception (prelest); rendered here as "delusion" for modern readability, not as charm or allure.
81 ↩Source token 'т.' is the first half of the abbreviation 'т.е.' (that is), split across sentence refs s2–s3 by the tokenizer; sense continues into s4.
82 ↩Source token 'е.' completes the abbreviation 'т.е.' begun in s2; not an independent sentence.
83 ↩'вводить и изводить Иисусову молитву вместе с дыханием' rendered as leading the Jesus Prayer in and out of the heart with the breath (inhale/exhale pairing of the prayer halves), per the hesychast method described.
84 ↩'сердечном делании' kept as 'the work of the heart' (technical hesychast term for interior prayer practice), not flattened to generic meditation.
85 ↩повременные: intermittent/occasional (not continuous); rendered as 'intermittent' to keep the sense of sensations that come from time to time.
86 ↩кипело: traditional hesychastic image of the heart 'boiling' with joy; kept as 'boiled up' rather than flattened to mere emotion. прелагался в восторг: was transformed/carried into rapture.
87 ↩окаянного грешника: traditional penitential self-designation ('wretched/miserable sinner'); kept as 'wretched sinner' rather than softened.
88 ↩глупое понятие: not merely 'stupid idea' but dim/foolish grasp of things; rendered as 'dull understanding'.
89 ↩умиленно: from умиление — tender, soft-hearted devotion; rendered 'with tender devotion' rather than mere sentimentality. состав: the whole bodily/spiritual frame; 'whole being'.
90 ↩Rendered as 'a grasp of the speech of creation' (creatures/creation speaking or making themselves understood). The Russian may mean insight into the 'words' or witness of created things rather than ordinary human language.
91 ↩истаявало: rendered 'melted away' for the classic spiritual sense of the heart dissolving/consuming itself in joy; alternatives include 'dissolved' or 'wasted away in'.
92 ↩«полесовщик» is a forest ranger/woodsman overseeing the timber stand; rendered as 'forester'.
93 ↩«самодействующая» rendered as 'working of its own accord' (self-acting / spontaneous prayer of the heart), consistent with the prior section's self-moving prayer.
94 ↩«таинственен» carries both 'mysterious' and 'sacramentally secret/hidden'; 'mysterious' fits the anthropological wonder here.
95 ↩Source sentence is only a bare period ('.'); no recoverable Russian content.
96 ↩Church Slavonic psalm verse (Ps 103:24 LXX / 104:24 MT): Возвеличишася дела Твои Господи: вся премудростию сотворил еси. Rendered in contemporary liturgical English while keeping the familiar psalm cadence.
97 ↩верста retained as 'verst' (traditional Russian measure, ~0.66 mile / ~1.07 km) rather than modernized to miles/kilometers, to keep the period flavor of the pilgrimage narrative.
98 ↩четки rendered as 'prayer rope' (Orthodox chotki/komboskini), not generic rosary beads; старцевы = belonging to the starets/elder.
99 ↩помянув: 'remembering' in the prayerful sense of commemorating; блаженного старца: the pilgrim's spiritual elder (starets).
100 ↩передний угол: the front/honor corner of a Russian izba (often the icon corner side of the room).
101 ↩«писарь земского суда» rendered as clerk of the district court (Imperial Russian zemstvo court clerk). «народного училища» is the village/public elementary school. «благородные» marks gentry status, not mere politeness.
102 ↩«верста» kept as verst (old Russian distance measure, ~0.66 miles / ~1.07 km).
103 ↩Russian четки here is the prayer rope/beads (chotki), not a Western rosary; rendered as "prayer beads" for plain contemporary English.
104 ↩пустосвятов is a contemptuous plural: empty/hollow saints, sanctimonious pietists; "hollow saints" keeps the sneer without Victorian phrasing.
105 ↩ученая часть can mean the scholarly/scientific aspect; rendered as "the learned side of the matter" to keep the schoolteacher's mildly pedantic tone.
106 ↩Source reads «задета»; rendered as «завета» (Testament), the only contextually plausible reading in «ветхого и нового завета».
107 ↩четки rendered as 'prayer rope' (Eastern chotki), not Latin rosary beads.
108 ↩подвиги rendered as 'ascetic labors' — spiritual struggles/feats of ascesis, not worldly exploits.
109 ↩испарений rendered as 'vapors' — older physiological language for bodily exhalations/emanations thought to convey the sanctified person's power, not mere metaphorical 'influence'.
110 ↩таинство here is 'mystery' of nature (as in the teacher’s argument about natural and spiritual nature), not the Eucharistic Sacrament.
111 ↩батюшка rendered as Father (respectful address to a priest/teacher); старце as elder (starets); Добротолюбие as Philokalia.
112 ↩леший is the forest spirit of Slavic folklore; here it is used as a colloquial dismissive 'what devil / what goblin,' not as a precise demonology term.
113 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the Orthodox ascetical collection.
114 ↩таинство rendered as 'mystery' (not Sacrament); the context is pneumatic/angelic operation, not Eucharist.
115 ↩«слово и речь» kept as 'word and discourse'; in Orthodox usage «слово» often means a homily/treatise. Could also be read as a single discourse-title pair.
116 ↩Russian выпишу… из Тобольска most naturally means order/send for the book from Tobolsk (obtain it by request), not copy it out by hand.
117 ↩по твоему направлению: rendered as 'your bent' (spiritual way of life / inclination as a pilgrim of prayer), not geographic direction.
118 ↩позевать: literally 'to yawn'; rendered as 'gape' for idle looking about rather than mere physical yawning.
119 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title for this collection. Source form прашивали treated as dialectical/older прашивать ~ спрашивать/просить, 'asked/requested'.
120 ↩Russian церковная marks allegiance to the established Orthodox Church; раскольник по беспоповщине names an Old Believer of the priestless (bespopovtsy) tradition.
121 ↩Богородице Дево радуйся is the traditional Orthodox Marian prayer corresponding to the Ave Maria / Hail Mary.
122 ↩доходнее is rendered as 'reaches God better' (more effectual before God), not commercial 'profit'.
123 ↩беспоповщинского refers to the Bespopovtsy, the priestless branch of the Russian Old Believers (raskol). венчать будет мужик means a layman/peasant, not an ordained priest, would perform the crowning rite.
124 ↩без вида = without official identity papers/passport (вид). своими судьбами = by His providential decrees/dispensations; rendered as 'by His own providence'.
125 ↩устроение rendered as 'disposition' (spiritual make-up / way of life), not mere temperament.
126 ↩развлечение rendered as spiritual 'distraction' rather than entertainment; the source marks the place as both diverting and harmful to prayer.
127 ↩послушание kept as 'obedience' in the monastic/pastoral sense of an assigned charge, not mere compliance.
128 ↩Пожалуй read as permissive encouragement ('go ahead'), not probability; живи-ка ... с Богом! kept as warm colloquial pastoral leave-taking.
129 ↩Russian «верно» at the end may mean «faithfully/honestly» (modifying the collecting) or a spoken tag, «right?»; the translation takes the adverbial reading.
130 ↩«вселенных учителей» is taken as «вселенских учителей» — the ecumenical/universal teachers of the Church (the great Doctors/Fathers), not a literal «teachers of the universe».
131 ↩Russian смущаться can mean to be troubled, confused, or scandalized; rendered here as 'disturbed' for the spiritual-agitation sense of life among crowds.
132 ↩Source sentence is a truncated opener (Так Св.); the name and clause continue in the next sentence.
133 ↩кинул is colloquial for casting off/abandoning; rendered as 'left' to keep modern register without slang.
134 ↩сообщением с людьми — association/company with people; rendered as 'mixing with people' for natural speech while keeping the sense of social contact as a spiritual danger.
135 ↩Sentence breaks mid-phrase before s3: св. Христовых тайн = the Holy Mysteries of Christ (Eucharist).
136 ↩Христовых тайн = the Holy Mysteries of Christ, Orthodox term for the Eucharist/Holy Communion.
137 ↩святым дарам = the Holy Gifts (Eucharistic elements); великом таинстве = this great Sacrament/Mystery.
138 ↩завалинка: traditional earthen bank or bench built against the outer wall of a peasant house.
139 ↩маливалась almost certainly a corruption of молилась ('was praying'); translated as praying.
140 ↩рукобитье is the traditional Russian betrothal rite of joining hands; rendered as 'betrothal handshake.' раскольник is kept as 'schismatic' (in this milieu often an Old Believer).
141 ↩«по пересылке» is the Tsarist stage/escort system of forced transfer; rendered as 'by stages' for the administrative convoy sense.
142 ↩Source sentence is cut mid-phrase at the abbreviation «св.»; continuation is in PilgrimWay.1.2.78.s6.
143 ↩«спасавшаяся» is the ascetic sense of working out salvation (not mere physical rescue); Marina is the hagiographic figure who lived disguised in a men's monastery.
144 ↩святоша is sarcastic: a mock-pious man / self-styled saint; rendered as 'holy man' to keep the sneer without modern slang.
145 ↩сельская управа: local village/volost administrative office; 'village office' keeps the sense without over-specifying imperial bureaucracy.
146 ↩исправник rendered as 'district police chief' (imperial rural police superintendent). выборный is the elected village head/elder.
147 ↩судейская изба is the village court chamber/judgment house; сходка is the local assembly.
148 ↩в кураже suggests bold, tipsy swagger from drink, not merely 'in high spirits'.
149 ↩батюшка here is respectful address to a superior official, not a priest; rendered as 'sir'.
150 ↩исправник rendered as 'district police chief' (imperial Russian ispravnik). слез со стола kept as 'climbed down from the table' to match the previous scene where he sits at/on the table.
151 ↩сотский and десятский are village police officers over a hundred and ten households; rendered 'hundred-man' and 'ten-man' rather than modernized away.
152 ↩верста (verst): old Russian unit of distance, roughly 0.66 miles / 1.07 km; retained as 'verst' for period flavor rather than converted.
153 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the ascetical anthology.
154 ↩старeц rendered as elder (spiritual elder/starets), not merely an old man. Иоанна Карпафийского rendered John of Carpathos.
155 ↩Church Slavonic quotation style (елицы... сии... пленяемы суть) rendered in plain contemporary English while keeping the force of intensified prayer drawing fierce temptation.
156 ↩Григорий Фессалоникский is Gregory of Thessalonica, conventionally identified with Gregory Palamas.
157 ↩умственное делание is the hesychast term for noetic/mental practice (inner work of the mind in prayer); rendered here as 'mental work' pending later lexical alignment.
158 ↩Source fragment is 'е.', the second half of the Russian abbreviation 'т.е.' (то есть = 'that is' / 'i.e.').
159 ↩'святых Христовых тайн' is the Orthodox designation of the Eucharist; rendered as 'the holy Mysteries of Christ' (Communion).
160 ↩A verst is a historical Russian measure of distance (about 1.07 km / 0.66 mi); kept as 'versts' rather than converted.
161 ↩'обедня' is the popular name for the Divine Liturgy (Eucharistic service). 'сподобил' is rendered 'made me worthy' to keep the traditional sense of divine vouchsafing, not mere permission.
162 ↩палати/полати: the raised wooden sleeping platform common in Russian peasant and watchmen's huts; rendered as 'sleeping platform' rather than 'bunk' or 'loft' to keep the rustic force.
163 ↩лом: sharp bone-ache or throbbing pain from cold and damp; rendered as 'severe ache' rather than the more clinical 'ache and stiffness'.
164 ↩как плети: literally 'like whips' — limp, floppy, without strength; kept as 'like whips' to preserve the concrete image.
165 ↩то поди хлопочи за тобой: colloquial and elliptical; the watchman refuses the administrative and burial bother of a death on his premises. Rendered as a natural grumble rather than a wooden word-for-word calque.
166 ↩четверик (chetverik): an old Russian dry measure, roughly a bushel (~26 liters). Kept as a period measure rather than forced into a modern unit.
167 ↩с полштофа: roughly half a shtof (~0.6 liter). Kept as a period measure.
168 ↩Russian тел is plural ('bodies'); rendered as the conventional English theological phrase 'resurrection of the body,' which covers the general rising of bodies.
169 ↩обед here is the main midday meal of rural Russian life, not a light supper; поздних обеден = late midday meals.
170 ↩безрукий is literally 'armless' / 'one-armed'; in the narrative the pilgrim has a disabled arm, not necessarily both arms missing.
171 ↩Добротолюбие is the standard Russian title of the Philokalia; retained as Philokalia in English.
172 ↩Добротолюбие is the standard Russian title of the Philokalia; rendered by that established English name.
173 ↩ксёндз (ксендза) is a Polish/Latin-rite Catholic priest; the Polish steward speaks from that milieu. Вильна = Vilna (Vilnius). Бухария = Bukhara.
174 ↩ладить одно и тоже = keep tinkering at / fussing over the same thing; colloquial disparagement of continuous repetitive prayer practice.
175 ↩старец rendered as starets (spiritual elder/father in the Russian hesychast tradition).
176 ↩Sentence is split mid-phrase before s6; kept as printed section division.
177 ↩прелесть rendered as spiritual delusion (prelest)—the Orthodox technical term for being deceived in the spiritual life.
178 ↩отщетеваются: come to spiritual loss/ruin; the force is that they forfeit what they thought they had gained.
179 ↩Russian слово here is a Philokalia homily/discourse unit, not a single word; rendered as 'discourse'.
180 ↩Russian слово here means the spiritual discourse/saying just read from Symeon the New Theologian, not a single lexical word.
181 ↩верста (verst): retained as the historical Russian unit (~0.66 mile / ~1.07 km); 'thirty versts' keeps period flavor without converting.
182 ↩"тонком сне" is light/half-sleep, not a deep dream; "хозяин" here is the master/host who had healed the pilgrim, not a divine title.
183 ↩"деревянное масло" is the older Russian term for olive oil (literally "wood oil"), not mineral or lamp oil.
184 ↩деревянное масло is the older Russian term for olive oil (literally 'wood oil'); rendered as olive oil for modern clarity, consistent with the remedy named in the preceding dream.
185 ↩деревянное масло is the older Russian term for olive oil (literally 'wood oil'); rendered as 'olive oil' for modern readability.
186 ↩управительша is the estate steward's wife / housekeeper; rendered as 'stewardess' in the older domestic sense (not an airline attendant).
187 ↩сила натуры = 'the force/power of nature'; the doctor's naturalistic explanation contrasts with the pilgrim's sense of providential aid.
188 ↩тщеславие rendered as vanity (vainglory); рассеянность as distraction (scattered, dissipated attention from praise and visitors).
189 ↩воскипало / сладостного кипения: kept the boiling/surging image rather than flattening to mild 'warmth,' since the source is visceral and physical (streams through the joints).
190 ↩умилялся: rendered as 'tenderly moved' to keep the Russian sense of умиление (soft, grace-touched tenderness), not mere sentimentality.
191 ↩человеколюбивым: rendered 'humankind-loving' to preserve the classical Christian epithet (philanthropic God / Lover of mankind), not vague 'kind.'
192 ↩Source sentence is truncated mid-phrase at the abbreviation св.; the object of the participle continues in s3 (мощам святителя Иннокентия).
193 ↩святителя names the episcopal rank of the saint (St. Innocent of Irkutsk); rendered as the ordinary English saint title rather than 'hierarch,' which can sound technical.
194 ↩странник can mean pilgrim, wanderer, or wayfarer; 'pilgrim' fits this work's spiritual-wayfaring sense and the merchant's invitation in context.
195 ↩святыня can mean a holy place, shrine, or the sacred itself; rendered as 'holy place' for the concrete pilgrimage sense.
196 ↩мещан is the town burgher/townsman class; rendered as 'townspeople'.
197 ↩Source sentence breaks after the abbreviation «св.» (holy); the syntactic completion is in s2 («города Иерусалима»).
198 ↩«живоносному гробу» is the traditional Orthodox epithet for Christ's Sepulchre; rendered «life-giving tomb» rather than a flattened paraphrase.

The Way of a Pilgrim (Otkrovennye Rasskazy Strannika) companion

A daily portion of stillness

Chosen Portion delivers one short contemplative reading and a guided moment of silence each day — the ascent, one step at a time.

Chosen Portion is the paced doorway into this collection: it portions the dense mystical treatises into one daily reading plus guided silence, exactly as the 14-day plan teaches.

Daily bite-sized excerpts from the contemplative classics, never a wall of text
A built-in timed stillness practice that grows from 2 minutes to 10
Gentle progression through the tradition — the app remembers where you are on the ascent

Chosen Portion — Daily Prayer (free iOS app) →