← The Way of a Pilgrim (Otkrovennye Rasskazy Strannika)/Book 1 · Откровенные рассказы странника духовному своему отцу (The Way of a Pilgrim)

Chapter 4PilgrimWay.1.4

Рассказ четвертый

Unexpected Turns on the Pilgrim Way

The pilgrim recounts how an unexpected encounter at the gates of his departure led him to take on a new companion for his journey to Jerusalem.

But for me, it's good to cling to God and place the hope of my salvation in the Lord. I said to my spiritual father when I returned, "The Russian proverb is true: man proposes, but God disposes." I thought that today I would just keep walking and walking on the road to the holy city of Jerusalem, but it turned out otherwise; a completely unforeseen circumstance has kept me another three days in this same place. I couldn't help but come to you to tell you about this and seek counsel regarding my resolve in a situation that arose quite unexpectedly in the following way. After saying goodbye to everyone, I set out on my way with God's help. I was just about to pass the barrier when, at the gate of the last house, I saw an acquaintance—someone who had once been a pilgrim like me, and whom I hadn't seen in about three years. After we greeted each other, he asked where I was headed. I answered, "If it is God's will, I'd like to go to old Jerusalem." Glory to God! "Look, you've got a good traveling companion right here." God be with you and with him, I said—don't you know that by my own peculiar nature I never travel with companions, and I've grown used to wandering always alone?¹ "Just hear me out: I know this companion will suit your temperament; he'll get along well with you, and you'll get along well with him." You see, the father of the master of this house where I work as a hired hand is also going to old Jerusalem on a vow, and you'll find it easy going with him.² He's a local townsman—a kind old man, and completely deaf at that, so no matter how loud you shout, he can't hear a thing; if you need to ask him anything, you have to write it on a scrap of paper for him, and then he'll answer; so he won't wear on you on the road—he won't talk with you at all, and even at home he stays mostly silent; but for him, you'll be necessary on the journey.³ His son is providing him with a horse and cart as far as Odessa, so he can sell them there.⁴ Although the old man would rather go on foot, a horse will accompany him for his baggage and some packages for the Lord's Tomb, so you can put your bag there too.⁵ Now think about it: how can they send an old, deaf man off alone with a horse on such a long journey? They looked and looked for a guide, but everyone asks far too much, and it's dangerous besides to send him off with a stranger, because he has both money and belongings with him. Agree to it, brother—it really will be a good thing. Make up your mind for the glory of God and out of love for your neighbor. And I'll vouch for you with the masters of the house, and they'll be overjoyed at this; they're good people and very fond of me—I've already been working for them for two years. After talking this way at the gate, he brought me into the master's house, and when I saw that it must be an honest family, I agreed to their proposal. So now we've arranged that on the third day of the feast of Christ's Nativity, God willing, after hearing the Divine Liturgy, we'll set out on the road. These are the unexpected turns you encounter on the path of life. Through it all, God and His holy providence govern our deeds and intentions, as it is written: both to will and to do are of God.^✦ When he heard this, my spiritual father said, "I rejoice from the heart, dearest brother, that the Lord has once more unexpectedly arranged for me to see you so soon." Since you're free now, I'll gladly keep you with me longer, and you can tell me even more about the instructive encounters you had on your long pilgrim way. I've listened to all your earlier stories with pleasure and close attention. "I'm ready and glad to do that," I answered, and began to speak.

The Discipline of Memory and Prayer

The pilgrim reflects on the necessity of forgetting the past to focus on the imageless prayer of the heart, as taught by his late starets.

There was a great deal of everything, both good and bad; I couldn't recount it all, and much of it has faded from my memory. I made a point of remembering only what guided and stirred my lazy soul toward prayer, and I rarely recalled anything else—or rather, I tried to forget the past, following the teaching of St. Apostle Paul, who said: I press toward the prize of the high calling, forgetting what is behind and stretching forward to what is ahead. My late blessed starets used to say that obstacles to prayer of the heart attack from two sides, from the left and from the right—meaning that if the enemy fails to turn you away from prayer with vain thoughts and sinful designs, he then brings edifying memories to mind or suggests beautiful thoughts, just to distract you from prayer, for he cannot endure it.⁶ This is called right-hand theft, where the soul, scorning conversation with God, turns to a pleasant conversation with itself or with created things.⁷ And so he taught me not to admit even the most beautiful spiritual thought during prayer; and also, when the day is over, if you find that more time was spent in edifying reflection and conversation than in the essential, imageless prayer of the heart, then count that too as immoderation, or as self-seeking spiritual greed—especially for beginners, for whom the time spent in prayer must predominantly outweigh, by a greater amount, the time spent on other works of piety.⁸ But you can't forget everything, either. Some things cut so deep into the memory that even when you haven't recalled them for a long time, they stay vividly present—for example, one devout family with whom God allowed me to stay for several days because of the following circumstance.

Hospitality and the Gospel Life

The pilgrim shares stories of encountering devout families who practice Gospel hospitality and live in simplicity and humility.

While I was traveling through the Tobolsk province, I happened to pass through a district town. I had very few dried rusks left, so I went into a house to ask for some bread for the road. The master of the house said to me, "Glory to God, you've come just in time—my wife has only just taken the loaves out of the oven. Here's a warm round loaf for you; pray to God for us."⁹ After thanking him, I started packing the bread into my bag, and the mistress, seeing that, said, "What a worn-out bag that is—it's all threadbare. I'll give you another," and she gave me a good, sturdy bag. Thanking them from my heart, I went on my way. On the way out, at a little shop, I asked for a bit of salt, and the shopkeeper poured me a small pouchful. I rejoiced in spirit and thanked God that He was pointing such good people out to me, unworthy as I am. There, I thought—now for a week I won't have to worry about food; I'll be full and content.¹⁰ Bless the Lord, my soul! About five versts out from that city, right along the road, I saw a modest village and a modest wooden church—plain enough, but well decorated on the outside and painted with frescoes. As I passed by, I wanted to show reverence to God's house, so I went up onto the church porch and prayed. Beside the church, in a small meadow, two children about five or six years old were playing. I figured they must be the priest's children, even though they were dressed very finely.¹¹ So after I'd prayed, I kept going. I hadn't gone ten steps from the church when I heard a cry behind me: "Little beggar!"¹² "Little beggar!" "Wait!" It was those little ones I'd seen—a boy and a girl—shouting and running toward me; I stopped, and they ran up and seized me by the hand: Come to Mama—she loves the poor. I'm not a beggar, I tell them, but a traveler on the road. "Then why do you have a sack?" "That's my bread for the road." "No, you have to come—Mama will give you money for your journey." "And where is your mama?" I asked. "Over there beyond the church, past that little grove." They led me into a beautiful garden, and in the middle of it I saw a large manor house; we went right into the rooms—what cleanliness and furnishings there were! And out ran the lady of the house to meet us. Please, come in!¹³ Please, come in! Where has God sent you to us from? Sit down, sit down, my dear man! She took my bag from me, set it on the table, and sat me down in a very soft chair. "Wouldn't you like something to eat?" Or some tea? And is there anything you need? "I thank you most humbly," I answered. "I have a whole bag of food. I do drink tea, but in our peasant way of life, I'm not in the habit of it. Your kindness and warm welcome mean more to me than any treat; I'll pray that God blesses you for such Gospel hospitality to strangers."¹⁴ As I said this, I felt a strong urge to turn back inward.¹⁵ Prayer welled up in my heart, and I needed quiet and silence so I could make room for this spontaneously kindled flame of prayer and hide from others the outward signs of it—tears, sighs, and unusual movements of my face and lips. So I stood up and said, "Forgive me, mother, but I need to go; may the Lord Jesus Christ be with you and with your dear little children." Oh, no! God forbid you leave—I won't let you go.¹⁶ My husband will be back from town toward evening; he serves there as an elected judge in the district court.¹⁷ He'll be so glad to see you! He views every pilgrim as a messenger of God.^✦ And if you leave, he'll be very distressed not to have seen you; besides, tomorrow is Sunday—you'll pray with us at the liturgy and share whatever God has sent. Every feast day we have as many as thirty guests, poor brothers of Christ.^✦¹⁸ But you haven't even told me anything about yourself—where you're from and where you're headed! Talk with me; I love listening to spiritual conversations from godly people. Children! Children! Take the pilgrim's bag and carry it into the icon room; he'll sleep there tonight.¹⁹ Listening to her words, I was astonished and thought: am I talking with a human being, or is this some apparition? So I stayed to wait for the master of the house. I briefly told them about my journey and that I was heading to Irkutsk. "How convenient," said the lady. "You'll certainly go through Tobolsk, and I have my own mother there as a nun in a women's monastery—she's a schemanun now, too. We'll give you a letter, and she'll receive you."²⁰ Many people come to her for spiritual counsel; and, as it happens, you can also take her a little book by John Climacus that we ordered for her from Moscow at her request.²¹ How well everything will work out! Finally, it was nearly dinner time, and we sat down at the table. Four more ladies came in and began to eat with us. When the first course was finished, one of the ladies who had arrived stood up, bowed to the icon, then bowed to us, went to get the next course, and sat back down; then another lady did the same for the third course. Seeing this, I began to say to the mistress of the house: "May I be so bold as to ask, mother—are these ladies relatives of yours?" "Yes, they're sisters to me: this one is the cook, this one the coachman's wife, this one the housekeeper, and this one my maid—and all of them are married; in my whole house there isn't a single unmarried girl."²² Hearing and seeing this, I fell into still greater wonder, thanked God for showing me such God-pleasing people, and felt the strong working of prayer in my heart; and so, wanting to get alone more quickly and not hinder the prayer, I rose from the table and said to the lady: "You need to rest after dinner, and I, from my habit of walking, will go stroll in the garden." "No, I don't rest," the lady replied. "I'll go with you into the garden, and you can tell me something edifying." "And if you go alone, the children won't leave you in peace. The moment they see you, they won't leave your side for a minute—that's how much they love the poor, Christ's brothers, and pilgrims." There was nothing I could do about it, and we went. Once we were in the garden, where I could more easily keep silence and avoid talking, I bowed at the lady's feet and said, "Please, mother, in God's name tell me: how long have you been living this God-pleasing life, and how did you come to this piety?"²³ All right, I'll tell you everything. You see, my mother is a great-granddaughter of Saint Joasaph, whose relics rest uncovered in Belgorod.²⁴ We had a large house in the city, and a nobleman of modest means rented one of the wings. In the end he died, and his wife was left pregnant; she gave birth, and she herself died after the delivery. The child was left a completely poor orphan; my mother, out of pity, took him in to raise him, and a year later I was born as well. We grew up together, studied under the same masters and governesses, and became so close that we were like true brother and sister.

The Mystery of the Heart's Prayer

The pilgrim engages in deep spiritual conversation with a landowner and recounts the story of a repentant prince who found peace through the Jesus Prayer.

After some time my father died, and Mother left city life behind and moved with us to live here on her estate. When we came of age, Mama married me to her foster son, gave us her estate, and after building a cell, she entered a monastery.²⁵ Having given us her parental blessing, she charged us to live as Christians, to pray earnestly to God, and above all to strive to keep God's chief commandment,²⁶ which is,²⁷ love of neighbor: that we feed and help Christ's poor brothers, raise our children in simplicity and humility in the fear of God, and treat our servants as brothers.^✦^✦²⁸ We've been living here in seclusion for ten years now, trying as best we can to carry out our mother's charge. We also have a house for the poor, where more than ten crippled and sick people live even now; if you'd like, we'll go to them tomorrow.²⁹ When this story was finished, I asked, "Where is that little book by John Climacus you want to send to your mother?" Let's go into the room; I'll find it for you. We had just sat down to read when the master of the house arrived as well.³⁰ When he saw me, he embraced me warmly, and we exchanged a brotherly Christian kiss; he led me into his room and said, "Come, dearest brother, into my study and bless my cell."³¹ "I think she's worn you out," he said, pointing to the lady of the house.³² The moment she sees a pilgrim, man or woman, or anyone who's sick, she's glad to stay with them day and night; that custom has been in her whole family from of old. We went into the study. What a host of books, beautiful icons, a life-giving cross as tall as a man with the Gospel set beside it; I prayed, and then said, "Here with you, father, this is God's paradise."³³ Here is the Lord Jesus Christ Himself, His Most Pure Mother, and His holy saints—and these (pointing to the books) are their divine, living, never-silent words and teachings; I imagine you often delight in heavenly conversation with them. Yes, I admit it, the gentleman replied; I'm fond of reading.³⁴ So what books do you have here? I asked. I have a great many spiritual ones, the gentleman answered; here is a complete yearly cycle of the Cheti-Minei, the works of John Chrysostom and Basil the Great, many theological and philosophical books, and also many sermons by the newest famous preachers.³⁵³⁶ My library cost me about five thousand rubles. "Don't you have any writer on prayer?" I asked. "I love reading about prayer." "There's a brand-new little book on prayer, written by a priest from Petersburg." The gentleman brought out a commentary on the Lord's Prayer—the Our Father—and we gladly began reading it. A little later, the lady of the house joined us, brought tea, and the children dragged over a silver basket filled with dry little pastries—the likes of which I'd never tasted in my life.³⁷ The gentleman took the little book from me, handed it to the lady, and said, "There—we'll have her read it; she reads beautifully, and we'll refresh ourselves." The lady began to read, and we settled in to listen. As I listened to the reading, I was also attentive to the prayer going on inside my heart; the further the reading went, the more the prayer unfolded, and it delighted me. Suddenly I saw someone flash quickly before my eyes, as if through the air—as though it were my late starets. I started, but to hide it I said, "Excuse me—I dozed off a little." Then I felt that the starets's spirit had, as it were, entered my spirit, or kindled it; I sensed a kind of light in my mind and a host of thoughts about prayer.³⁸ I had only just crossed myself and was about to drive those thoughts away when the lady finished reading the whole booklet, and the master asks whether I liked this work. —and a conversation began among us. "I like it very much," I answered, "and the Lord's Prayer, 'Our Father,' is higher and more precious than all the written prayers we Christians have; for the Lord Jesus Christ Himself teaches it, and the interpretation we've just heard is very good—only it's directed for the most part toward Christian activity, whereas I've happened to read among the holy³⁹ Fathers also a contemplative, mystical explanation of it."⁴⁰ And which of the Fathers did you read that in? Well, for example, in Maximus the Confessor, the Philokalia, and Peter of Damascus. Please, if you can remember any of it, tell us! I'd be glad to. The opening of the prayer: "Our Father, who art in heaven"; in the little book we've been reading, these words are explained as an encouragement to brotherly love for our neighbors, as children of one father. That is quite true, but among the holy Fathers, it is explained even further and more spiritually. They say that in this phrase, one must lift the mind to heaven, to the heavenly Father, and remember our duty to place ourselves in God's presence every moment and to walk before God.⁴¹ The booklet explains the words "Hallowed be Your name" as a call for care and diligence: that we shouldn't speak God's name without reverence or in a false oath—in short, that we utter the holy name of God holily and not take it in vain. However, the mystical interpreters see this as a direct petition for interior prayer of the heart; that is, that is, so that the most holy name of God would be imprinted deep within the heart and, by self-acting prayer, be hallowed and sanctify all the soul's feelings and powers.⁴² Mystical interpreters explain the words "Your kingdom come" this way: may inner peace, calm, and spiritual joy come into our hearts. The book explains that the words "Give us this day our daily bread" should be understood as a petition for the necessities of bodily life—not for excesses, but only for what is needful and enough to help one's neighbor. But Maximus the Confessor understands "daily bread" as the nourishment of the soul with heavenly bread, that is, by the Word of God, and the union of the soul with God through contemplation of God and unceasing interior prayer of the heart.⁴³ Ah! "It's a great thing—and almost impossible for people living in the world—to achieve interior prayer," the gentleman exclaimed. "If only the Lord would help us keep up even the outward kind without laziness." Don't think that way, sir.⁴⁴ If this were impossible and insurmountably hard, God wouldn't have commanded it of everyone. His power is made perfect even in weakness; and the experienced holy⁴⁵ fathers offer methods for this that ease the path to attaining prayer of the heart. Of course, for hermits who renounce the world they point to special and higher means, but for laypeople they also prescribe means that are easy and that truly lead to attaining interior prayer.⁴⁶ "I've never managed to read about this in detail anywhere," the gentleman said. If you'd like, sir, I'll read to you from the Philokalia. I brought my Philokalia, found the article by Peter of Damascus in Part 3 on leaf 48, and began to read the following: "One must learn to call on the name of God more than on breathing, at every time and place and in every work. The Apostle says: Pray without ceasing, that is, namely,⁴⁷ he teaches that one should keep the remembrance of God at every time, in every place, and in every matter. If you're doing anything, you must keep the Creator of things in mind; if you see light, remember the One who gave it to you; if you see the sky, the earth, the sea, and everything in them, wonder and glorify the One who made them; if you put on clothes, remember whose gift they are, and thank the One who provides for your life. In short, let every movement be an occasion for you to remember and glorify God, and there you are, praying without ceasing—and from this your soul will always rejoice." So you can see how this way to unceasing prayer is convenient, easy, and open to anyone who has even a little human feeling. They liked this tremendously. The gentleman embraced me in delight, thanked me, looked over my Philokalia, and said, "I'll definitely buy myself a book like that; I'll get it soon from Petersburg. And right now, so I can keep it in mind, I'll copy out this little article you read—dictate it to me." And right then, he quickly and beautifully copied it out. Then he exclaimed, "My God!" Why, I even have an icon of St. Damascene (this was probably an icon of John of Damascus).⁴⁸ He took a frame, put the written sheet under glass, and hung it under the icon, saying, "Here, the living word of God's saint beneath his image will often remind me to put this saving counsel into practice." After that we went to supper. At the table, just as before, all the men and women sat with us. What a reverent silence and quiet there was during the meal! After supper, we all—the people and the children—prayed for a long time. They made me read the Akathist to the Sweetest Jesus.⁴⁹ When it was over, their servants went off to rest, and the three of us stayed in the room. Then the lady of the house brought me a white shirt and stockings. I bowed down to her feet and said, "Mother, I won't take the stockings — I've never worn them in my life; we're used to always walking in foot-cloths."⁵⁰ She ran off again and brought her old caftan of fine yellow cloth and cut it into two foot-cloths; and the master, saying, "Look at the poor man — even his little shoes are almost falling apart," brought his new overshoes, big ones he wears over his boots, and then said to me, "Go into that room over there; there's no one in it — change your underclothes."⁵¹⁵² I went, changed, and came back out to them. They sat me down on a chair and began to put shoes on me: the master started wrapping my feet with the foot-cloths, and the lady began putting on the overshoes. At first I wouldn't let them, but they ordered me to sit and said, "Sit still and be quiet—Christ washed His disciples' feet." There was nothing I could do, and I began to cry — and they cried too. After that, the lady stayed in the house for the night with the children, and the master and I went out into the garden to the summerhouse. We couldn't sleep for a long time; we lay there talking with the master. Then he began pressing me: "Tell me, for God's sake, by the plain truth and by your conscience—who are you really?" You must come from a good family, and you're only putting on holy foolishness.⁵³ You read and write well, and you speak and reason rightly; that can't come from a peasant upbringing. I've told you and your lady the pure truth about my origins, with a sincere heart, and I never intended to lie to you or deceive you.⁵⁴ And why would I? And what I say isn't my own—it's what I heard from my late God-wise elder, and what I carefully read in the holy Fathers; and more than anything else, interior prayer gives light to my ignorance—prayer I didn't acquire myself, but God's mercy and my elder's teaching planted in my heart.⁵⁵ For this is possible for every person; you only need to go more quietly into your heart and call more often on the enlightening name of Jesus Christ, and right away each one will feel the interior light, and everything will become clear to him—he will even see some of the mysteries of the kingdom of God in that light.^✦ And this is already a deep, enlightening mystery: when a person discovers the capacity to go deep within, to see himself inwardly, to take joy in self-awareness, to be moved with tender compunction, and to weep sweetly over his fall and his corrupted will.⁵⁶ Reasoning soundly and speaking with people isn't very hard, and it's possible, because the mind and heart came first, before human learning and wisdom. If there's a mind, you can cultivate it, whether by learning or by experience; but if there's no understanding, no upbringing will help. That's just the thing: we're far from ourselves, and we have little desire to draw near to ourselves; instead we keep running away so we won't meet ourselves, and we trade the truth for trinkets, and we think, 'I'd gladly take up spiritual work, or prayer, but there's no time—the bustle and cares of life don't leave room for that.'^✦ But what is more important and more necessary—the saving eternal life of the soul, or the fleeting life of the body, which we work so hard for?^✦ That's exactly what I was saying, and it leads people either to sound sense or to folly. Forgive me, dear brother: I didn't ask you out of mere curiosity alone, but out of kindness and Christian concern for you—and also because about two years ago I saw an example that gave rise to the question I put to you as well. You see, a beggar came to us with a discharged soldier's passport—old, frail, and so poor he was almost naked and barefoot; he spoke little, and as simply as a steppe peasant.⁵⁷ We took him into the almshouse; about five days later he fell seriously ill, so we moved him into this very summerhouse, made him comfortable, and my wife and I ourselves began to nurse him and care for him.⁵⁸ At last he was clearly nearing death; we prepared him by calling our priest to hear his confession, give him Communion, and anoint him.⁵⁹ On the eve of his death, he got up, asked me for paper and a pen, and requested that I lock the doors and let no one in until he had written a will for his son, which he asked me to send to the address in Petersburg after he passed. I was astonished when I saw that he wrote not only in a beautiful, highly educated hand, but that what he wrote was excellent, correct, and very tender. I'll read you his will tomorrow; I have a copy. All of this amazed me and made me curious to ask him about his origins and his life. Binding me under oath not to reveal any of this to anyone before his death, he told me his life story for the glory of God. I was a prince with a massive fortune, and I lived a life of extreme luxury and dissipation.⁶⁰ My wife had died, and I lived with my son, who was happily serving as a captain in the Guards. One day, as I was getting ready to go to a ball at an important person's house, I became furious with my valet; unable to control my rage, I struck him cruelly on the head and ordered him banished to the countryside.⁶¹ This was in the evening, and the next morning the valet died of inflammation in the head.⁶² It went unpunished, and after regretting my carelessness for a little while, I soon forgot about it.⁶³ Then six weeks passed, and that dead valet began to appear to me, first in dreams; every night he troubled me and reproached me, constantly repeating: "Shameless man, you're my murderer!"⁶⁴ Then I began to see him while I was awake, in my waking life. The longer it went on, the more often he began to appear to me, and then he almost never stopped troubling me. Eventually, I began to see other dead people alongside him—men I had cruelly wronged and women I had seduced. They all kept reproaching me without pause and gave me no rest, so that I could neither sleep nor eat nor occupy myself with anything; I was completely drained of strength, and my skin clung to my bones.^✦ All the efforts of skilled doctors did nothing at all to help. I went abroad for treatment, but after half a year of care there I got no relief at all, and the tormenting visions only grew more and more cruel. They brought me back barely alive; I experienced in full measure the horrors of the soul's hellish torments, even before it was separated from the body. Then I became convinced that hell exists, and I learned what it means. Being in such a tormenting state, I recognized my iniquities, repented, made confession, gave freedom to all who served in my household, and bound myself for the rest of my life to afflict myself with every kind of labor and to hide myself in a beggar's guise, so that for my iniquities I might be the lowest servant of people of the lowest class.⁶⁵ The moment I firmly resolved to do this, the visions that had been tormenting me stopped at once. I felt such consolation and sweetness from being reconciled with God that I can't fully describe it. Here I also learned from experience what paradise means, and how the kingdom of God opens within our hearts. I soon recovered completely, carried out my intentions, and secretly left my homeland with a retired soldier's passport.⁶⁶ And now, for fifteen years, I've been wandering all over Siberia. Sometimes I hired myself out to peasants for work I could manage; sometimes I fed myself by begging in Christ's name.⁶⁷ Ah! And through all those hardships, what blessedness, happiness, and peace of conscience I tasted! Only someone who, by the Mediator's mercy, has been brought out of a tormenting hell into the paradise of God can fully feel this.^✦⁶⁸ After he told me this, he handed me his will to send to his son, and the next day he died. And look—I still have a little copy of his will in my bag right now, tucked into my Bible. If you'd like to read it, I'll take it out this minute.⁶⁹ Here you go!

The Power of Prayer in the Simple and the Suffering

The pilgrim concludes his stories by sharing the testimonies of a blind beggar and a simple old woman, both of whom found salvation through the unceasing Jesus Prayer.

I unfolded it and read: In the name of God, glorified in the Trinity, the Father, the Son, and the Holy Spirit.^✦ My dearest son! It's been fifteen years now since you last saw your father, but in his obscurity, only now and then hearing news of you, he has kept a father's love for you—and that love is what moves him to send you even these lines written as death draws near, that they may be a lesson for you in life. You know how I suffered for my carelessness and heedless life; but you don't know how blessed I was in my obscure pilgrimage, delighting in the fruits of repentance. I am dying in peace at the home of my good benefactor—who is yours as well—for the kindnesses poured out on a father ought to touch a feeling son.⁷⁰ Give him my thanks however you can. Leaving you my parental blessing, I solemnly charge you to remember God, keep your conscience, be careful, kind, and judicious, treat those under you as kindly and graciously as you can, and not despise the poor and the stranger, remembering that your dying father, too, found calm and peace for his tormented soul only in poverty and wandering.⁷¹ Calling God's grace down upon you, I calmly close my eyes in the hope of eternal life, through the mercy of the Mediator of humankind, Jesus Christ. Your father. . . . So we lay there and talked with the good gentleman. And so I asked him: "I suppose, sir, the pilgrim house must give you no small trouble and worry?"⁷² After all, plenty of our fellow pilgrims wander around just because they have nothing better to do, or because they're too lazy to work, and they cause trouble on the road—I've seen it myself. "There haven't been many cases like that; for the most part true pilgrims came our way," the gentleman answered. In fact, we treat those troublemakers with even more kindness and keep them with us for a while. Once they've lived among our good poor—Christ's brothers—they often change their ways and leave the almshouse as humble, gentle people.^✦ Just recently there was an example of this. A townsman from this city had gone so thoroughly to the bad that absolutely everyone drove him from their gates with sticks, and no one would give him so much as a crust of bread. He was a drunk, violent, and quarrelsome man, and a thief as well. In that state, and hungry, he came to us; he asked for bread and wine, which he was extremely fond of. We received him kindly and said: Live with us; we'll give you as much wine as you want, but only on this condition—that once you've drunk, you go straight to bed. But if you so much as raise a little trouble or kick up a fuss, not only will we drive you out and never take you in again, but I'll even make a report to the district police chief or the town magistrate so they'll send you off into exile as a suspicious vagrant.⁷³ Having agreed to this, he stayed with us. For about a week or more, he really did drink a great deal, as much as he wanted; but always, keeping his promise and out of his attachment to wine (so as not to lose it), he would go to bed, or go out into the kitchen garden, lie there, and keep quiet. When he sobered up, the brothers of the almshouse would talk with him and advise him to hold back, even if only a little at first. So he gradually began to drink less, and at last, after about three months, became a temperate man; and now he hires himself out somewhere and doesn't eat other people's bread for nothing.^✦ Just the day before yesterday he came to me with his thanks. What wisdom, carried out under the guidance of love! I thought about it, then exclaimed: Blessed be God, who shows His mercy within the shelter of your protection!⁷⁴ After these talks the master and I dozed for an hour or an hour and a half, then heard the peal of the bell for Matins, gathered ourselves, and went; and no sooner had we entered the church than the mistress was already long there with her little ones. We finished Matins, and soon after, the Divine Liturgy began as well. The master and I, along with one little boy, stood in the sanctuary, while the mistress and her little girl stood by the sanctuary window so they could see the elevation of the Holy⁷⁵ Gifts.⁷⁶ My God! How they prayed on their knees, streaming with tears of joy! Their faces became so radiant that I, too, wept my fill as I watched them. When the service ended, the master and mistress, the priest, the servants, and all the poor—about forty of them, including the crippled, the sick, and children—gathered at the dinner table. Everyone sat down at the same table. What stillness and silence there was! Taking courage, I said softly to the master, "In monasteries, they read the lives of the saints during meals. You could do the same, and you already have a full set of the Cheti-Minei."⁷⁷ Turning to his wife, the master said, "Really, Masha, let's start that custom." "It will be most edifying." "I'll read for the first dinner, then you, then Father, and after that, the brothers can take turns, whoever is able."⁷⁸ The priest, while eating, began to say, "I love to listen, but as for reading—I'm your humble servant; I have no free time at all."⁷⁹ Once you get home, you don't know which way to turn with all the chores and cares—this needs doing, that needs doing; a houseful of children, and plenty of livestock; the whole day is a scramble, and there's no time left for reading or teaching. And whatever I did learn in seminary, I've long since forgotten that, too. When I heard that, I shuddered; but the lady of the house, sitting next to me, suddenly grabbed my hand and said: Father is just being humble—he always puts himself down like that—but he's the kindest of men and lives a life pleasing to God. He's been a widower for twenty years and is raising a whole family of grandchildren, and he often serves as well.⁸⁰ At these words the following saying of Nikitas Stithatos in the Philokalia came to mind: the nature of things is measured by the soul's inner disposition — that is, as a person is himself, so he judges others; and further he himself says: whoever has attained true prayer and love has no distinguishing of things, does not distinguish the righteous from the sinful, but loves all alike and does not condemn, just as God does; as the sun shines and rains on the righteous and the unrighteous.^✦⁸¹ Silence fell again; across from me sat a completely blind beggar from the almshouse. The master fed him: he cut the fish, offered him the spoon, and poured him some soup. Watching closely, I noticed that the beggar's mouth stayed open, and his tongue kept moving and seemed to quiver; I wondered if he might be a man of prayer, so I began to watch more carefully.⁸² Right at the end of dinner, an old woman took ill; something seized her hard, and she groaned. The master and mistress took her into their bedroom and laid her on the bed; the mistress stayed to tend her; the priest, just in case, went for the reserved Holy⁸³ Gifts; and the master ordered the carriage harnessed and rode off to town for a doctor.⁸⁴ Everyone dispersed. I felt a kind of hunger for prayer—a strong need for prayerful outpourings—but already for a second day there had been no solitude or silence. I felt in my heart something like a flood that was straining to break through and pour out into all my limbs; but because I held it back, a strong pain arose in my heart—yet a consoling kind of pain, one that needed wordless stillness and the satisfaction of prayer.⁸⁵ Here it became clear why those who truly practiced the prayer that worked within them fled from people and hid in obscurity; I also understood why the Venerable Hesychius calls even the most spiritual and useful conversation idle talk when it's excessive—just as St.⁸⁶ Ephrem the Syrian says: good speech is silver, but silence is pure gold. With all this in mind, I went to the almshouse, where everyone was resting after dinner. I climbed up to the attic, quieted myself, rested, and prayed. When the poor got up, I found the blind man and led him out past the kitchen garden; we sat down alone together and began to talk. Tell me, for God's sake, for the good of the soul: do you practice the Jesus Prayer? I've been practicing it constantly for a long time now.^✦ And what do you experience from it? Only this: I can't go a day or a night without prayer.^✦ How did God open this practice to you?⁸⁷ Tell me the details, dear brother. You see, I'm a local guild craftsman; I earned my living by tailoring, went around other provinces and through the villages, and sewed peasant clothes.⁸⁸ In one village it happened that I stayed a long time with a peasant, sewing clothes for his family. One feast day I noticed three books on the icon shelf, and I asked, "Who among you reads?"⁸⁹ "Nobody," they answered. "Those books belonged to our uncle; he was a literate man." I picked up one book, opened it at random, and read—as I still remember—these words: Unceasing prayer means always calling upon the name of God; whether you're talking, sitting, walking, working, eating, or doing anything else, it's fitting to call upon the name of God in every place and at every time. After reading this, I thought it would suit me well, so while I sat at my sewing, I started whispering the prayer, and I liked it. The people living with me in the hut noticed it and started laughing at me: "What are you, some kind of sorcerer, whispering all the time like that?"⁹⁰ "Or are you casting a spell?"⁹¹ To hide it, I stopped moving my lips and began saying the prayer with my tongue alone.⁹² Eventually, I got so used to the prayer that my tongue says it day and night, and I find it pleasant. I went on like that for a long time, and then suddenly I went completely blind. In our family almost everyone gets dark water in the eyes.⁹³ So our community, because I was so poor, assigned me to the almshouse in our provincial capital, Tobolsk.⁹⁴ I'm on my way there now; these gentlemen stopped me because they want to give me a ride in their cart as far as Tobolsk.⁹⁵ What was the name of that book you were reading—wasn't it the Philokalia?⁹⁶ I honestly don't know; I didn't even look at the title page. I pulled out my Philokalia, found the section in Part 4 under Patriarch Callistus that he had recited to me from memory, and started reading it to him.⁹⁷ That's the very one! the blind man cried out. “Read on, brother—this is so good.” When I reached the line that says, 'One ought to pray with the heart,' he started pressing me: 'What does that mean?' “And how is that done?” I told him that the entire teaching on prayer of the heart is explained in detail in this same book, the Philokalia—and he earnestly asked me to read the whole thing to him. Here's what we'll do, I said. When are you planning to set out for Tobolsk? Right now, he answered. Well then, I'm thinking of leaving tomorrow myself; we'll go together, and I'll read you everything regarding prayer of the heart and show you how to find the place of the heart and enter into it.⁹⁸ But what about the cart? he asked. Oh, what do you need a cart for? As if it were who knows how far to Tobolsk — it's only a hundred and fifty versts. We'll go at an easy pace, and you know how good it is for two to walk in solitude; and it's also easier, while walking, to talk and read about prayer.⁹⁹ So we agreed; that evening the master himself came to call us all to supper, and after supper we announced that we were setting out with the blind man and that we didn't need a cart—so it would be easier to read the Philokalia. At this the master began to speak: "I liked the Philokalia very much too; I've already written a letter and prepared the money so that tomorrow, when I go to court, I can send them off to Petersburg and have a Philokalia mailed to me with the very first post." The next morning, we set out on the road after thanking these gentlemen greatly for their exemplary love and mercy; both of them walked with us about a verst from their home.¹⁰⁰ And so we said our goodbyes. So we set off with the blind man, walking slowly—about ten or fifteen versts a day—and we spent the rest of our time sitting in secluded places, reading the Philokalia. I read him everything about the prayer of the heart in the order my late elder had shown me, i.¹⁰¹ that is,¹⁰² beginning with the book of Nikephoros the Monk, Gregory of Sinai, and so on. He listened to it all with such eagerness and attention, and he was so pleased and delighted by it!¹⁰³ Then he began to ask me such questions about prayer that my mind wasn't equal to answering them. After we had read what was needed from the Philokalia, he began earnestly begging me to show him in practice how to find the heart with the mind, how to bring into it the divine name of Jesus Christ, and how to pray inwardly with the heart in sweetness. So I began to explain: Look, you see nothing, and yet you can imagine and picture with your mind something you used to see—a person, an object, or one of your own limbs, like a hand or a foot—and you can picture it so vividly it's as if you were looking at it, and you can even turn and fix those blind eyes of yours on it, can't you? "I can," the blind man answered. In just the same way, picture your heart; turn your eyes as if you were looking at it through your chest, picture it as vividly as you can, and listen carefully to how it beats and strikes, one beat after another. Once you've gotten used to this, begin fitting the words of the prayer to each heartbeat while looking into it. Like this: with the first beat say or think "Lord," with the second "Jesus," with the third "Christ," with the fourth "have mercy," and with the fifth "on me," and repeat this many times.¹⁰⁴ This will come easily to you, because you already have the beginning and the preparation for the prayer of the heart. Then, once you've gotten used to this, begin bringing the whole Jesus Prayer into the heart and drawing it out again with your breath, as the fathers teach—that is, as you draw the air in, say and picture: "Lord Jesus Christ," and as you breathe it out: "have mercy on me!" Practice this more often and for longer periods, and before long you'll feel a subtle, pleasant ache in your heart; then, a warmth and growing heat will begin to stir within it.¹⁰⁵ In this way, with God's help, you'll attain the self-acting sweetness of the interior prayer of the heart.¹⁰⁶ But in this, guard yourself in every way against mental images and any forms that might appear. Do not accept any imaginings at all, for the holy¹⁰⁷ fathers firmly command that you keep your interior prayer free of forms and images, so you don't fall into spiritual delusion.¹⁰⁸ The blind man listened carefully to all of this and began practicing the method he was shown with real zeal; at night, when we stopped at our lodgings, he spent long stretches working at it. After about five days, he began to feel a strong warmth and unspeakable sweetness in his heart, along with a great desire to keep praying without stopping—and that prayer was opening love for Jesus Christ within him. From time to time he began to see light, though he didn't notice any objects or things in it; sometimes, when he entered into his heart, it seemed to him that a strong flame, like a lit candle, would flare up sweetly inside and, bursting outward through his throat, would light him. By that flame he could even see distant things, as once actually happened.¹⁰⁹ We were walking through the forest, and he was silent, completely absorbed in prayer. Suddenly he said to me, "What a pity!" The church is on fire—look, the bell tower has fallen, too.¹¹⁰ I said to him, "Stop imagining empty things; this is a temptation for you—you need to reject every fantasy right away." How could anyone see what's happening in the town? We're still twelve versts away from it.¹¹¹ He obeyed, continued praying, and fell silent. By evening we reached the town, and I actually saw several burned houses and the fallen bell tower, which had been built on wooden piles, with people crowding around, amazed that the fallen tower hadn't crushed anyone. As I figure it, all this misfortune happened at the very same time the blind man was telling me about it. Then he began saying to me: You said that vision of mine was empty, and look — it turned out just so. How can one not give thanks, and how can one not love the Lord Jesus Christ, who opens his grace even to sinners, to the blind, and to the simple-minded! I thank you, too, for teaching me the work of the heart.¹¹² I said to him: Love Jesus Christ—by all means love Him—and give Him thanks—by all means thank Him; but beware of taking all sorts of visions for direct revelations of grace, for this can often happen naturally as well, according to the order of things. The human soul is, relatively speaking, not bound by place or matter.¹¹³ It can see in the dark and perceive things that are very far away as if they were happening right nearby. Only we do not give this faculty of the soul power and free course, and we suppress it either by the bonds of our coarsened body or by the tangle of our thoughts and scattered mental stirrings.¹¹⁴ But when we gather ourselves within, withdraw from everything around us, and refine the mind, then the soul enters into its proper work and acts at its highest pitch—and so this is a natural thing.¹¹⁵ I heard from my late elder that even people who aren't given to prayer—whether those with a natural capacity for it, or those who are ill—can see light in the darkest room as it radiates from all things, distinguish objects, sense their double, and enter into another person's thoughts.¹¹⁶ But what comes about in the prayer of the heart directly from God's grace is so delightful that no tongue can describe it, and it cannot be applied to anything material or compared to anything at all; everything of the senses is low compared with the sweet sensations of grace in the heart. My blind companion took this in with diligence and grew still more humble; the prayer in his heart developed more and more and gave him unspeakable delight. I rejoiced at this with all my soul and earnestly thanked God that He had granted me to see such a blessed servant of His. We finally reached Tobolsk; I took him to the almshouse, left him there, and after a warm goodbye, went on my way. For about a month I went along slowly and felt deeply how instructive and encouraging living good examples can be; I often read the Philokalia and checked everything I had told the blind man of prayer. His instructive example kindled in me zeal, gratitude, and love for the Lord; the prayer of the heart delighted me so much that I didn't think there was anyone happier than I on earth, and I couldn't imagine what greater or better delight there could be in the kingdom of heaven.¹¹⁷ I didn't just feel this within my soul, but everything outward also appeared to me in a rapturous light, and everything drew me toward love and thanksgiving to God; people, trees, plants, animals—everything felt like kin to me, and in everything I found an image of the name of Jesus Christ. Sometimes I felt such lightness that it was as if I had no body, and I wasn't walking but, as it were, floating gladly through the air; sometimes I entered wholly into myself and clearly saw all my inward parts, marveling at the wise design of the human body; sometimes I felt such joy as if I had been made a king, and amid all such consolations I longed for God to let me die soon and pour myself out in thanksgiving at His footstool in the world of spirits.¹¹⁸ I had apparently been enjoying these sensations without measure—or perhaps it was already a permission of God's will—but after a while, I felt a kind of trembling and fear in my heart. I hoped no trouble or misfortune would come upon me again, the way it had with that girl I taught the Jesus Prayer in the chapel.¹¹⁹ Thoughts closed in on me like a cloud, and at that, I remembered the words of the Venerable¹²⁰ John of Karpathos, who says that someone who has often taught is given over to dishonor and endures calamities and temptations for the sake of those who have spiritually benefited from him. After struggling with these thoughts, I intensified my prayer and drove them off completely; taking heart, I said to myself, "God's will be done!" I'm ready to endure whatever Jesus Christ may send me for my wretchedness and proud temper.¹²¹ Those to whom I had recently disclosed the secret of the heart's entry and of interior prayer had been prepared, even before I met them, by God's own direct mystical teaching.¹²² Calmed by this, I went on again with consolation and prayer, and rejoiced more than before. It had been raining for a couple of days, and the road had turned so muddy that you could barely pull your feet out of the muck. I was walking across the steppe, and for about fifteen versts I didn't come across a single settlement. At last, toward evening, I saw a farmstead right by the road; I was glad and thought: I'll ask here for a place to rest and spend the night, and tomorrow morning—whatever God grants—maybe the weather will be a bit better.¹²³ As I approached, I saw a tipsy old man in a soldier's greatcoat sitting on the earthen bench by one of the yards; I bowed to him and asked, "Is there anyone here I could ask to put me up for the night?"¹²⁴ "Who else could take you in but me?" the old man shouted. "I'm the boss here! This is a post station, and I'm the stationmaster." "Then please, father, let me spend the night with you!"¹²⁵ "And do you have a passport?" "Hand over a lawful identity pass."¹²⁶ I gave him my passport, and as he held it in his hands, he asked again, "So where is the passport?" It's in your hands, I answered. Well, come on into the hut. The stationmaster put on his glasses, read it, and says: It's a proper legal paper, all right—spend the night; I'm a good man, after all; here, I'll even pour you a glass.¹²⁷ I've never drunk in my life, I answered. Well, never mind then—at least have supper with us.¹²⁸ They sat down at the table—he and the cook, a young woman who was also fairly drunk—and they sat me down with them. Throughout supper they quarreled and reproached each other, and by the end, they even came to blows. The stationmaster went out into the entryway to sleep in a storeroom, and the cook started clearing up, washing the cups and spoons while continuing to scold her old man.¹²⁹ After I'd sat a while, I thought she wouldn't settle down soon, so I said to her, "Where might I sleep, ma'am?" I'm exhausted from the road. "I'll make you a bed right here, dear man," she said. She pushed a bench against the wall-bench by the front window, spread out a felt mat, and set down a headrest.¹³⁰ I lay down and closed my eyes as if I were asleep. The cook kept bustling about for a good while longer; finally, she finished cleaning up, put out the fire, and came over to me.¹³¹ Suddenly, the entire small window in the front corner—frame, panes, and splintered jambs—shattered and rained down with a terrible crash. The whole hut shook, and from outside the window came a pained groan, a cry, and the sound of thrashing. The woman, terrified, sprang back to the middle of the floor and crashed down on it. I leapt up, startled out of my wits, thinking the earth had split open beneath me.¹³² Then I see two coachmen carry a man into the hut, covered in blood so that you couldn't even make out his face. That filled me with even greater horror. It was a government courier who had been racing to change horses here.¹³³ His driver failed to turn cleanly into the gate and smashed the window with the carriage shaft. Because there was a ditch in front of the hut, the carriage overturned, and as the courier fell, he deeply gashed his head on a sharpened stake bracing the earthen bank around the house.¹³⁴ The courier demanded water and wine to wash his wound, bathed it with the wine, drank a glass himself, and shouted, "Horses!" I stood near him and said, "How can you ride on, father, with pain like that?"¹³⁵ "A courier has no time to be sick," he answered, and galloped off. The coachmen dragged the woman, still unconscious, into the corner by the stove, covered her with a coarse mat, and said, "This is just a fright-spell that came over her; she'll come to."¹³⁶ And the stationmaster had something for his hangover and went back to finish sleeping. I was left alone. The woman soon got up and began pacing from corner to corner like someone out of her mind; eventually, she left the hut. After praying, I felt my strength fading, and shortly before dawn, I dozed off. In the morning, after saying goodbye to the caretaker, I set out; as I walked I lifted up my prayer with faith, hope, and thanksgiving to the Father of mercies and of every consolation, who had delivered me from imminent danger. Six years after this, as I was passing a women's monastery, I went into the church to pray. The hospitable abbess welcomed me after the liturgy and ordered tea to be served.¹³⁷ Suddenly unexpected guests arrived for her; she went out to them and left me with the nuns, her cell attendants.¹³⁸ A humble nun who was pouring the tea stirred my curiosity, so I asked, "Mother, have you been in this community long?" "Five years," she answered. "They brought me here when I was out of my mind, and God had mercy on me here." "Mother Abbess kept me with her at her cell and tonsured me."¹³⁹ "And what caused your madness?" I asked. From fear. I was hired help at such-and-such a station, and one night while I was asleep the horses smashed the window; terrified, I went out of my mind. For a whole year, my relatives took me to various holy places, and it was only here that I was healed. When I heard this, I rejoiced in my soul and glorified God, who wisely orders everything for our good.^✦¹⁴⁰ I turned to my father and said there were many more incidents of all kinds. If I told them all in order, you couldn't get through everything even in three full days and nights. Maybe I'll just tell one more. On a clear summer day, I saw a cemetery near the road, or what's called a pogost—that¹⁴¹ is, a church, and only the clergy houses. The bell was ringing for the liturgy, and I went there.¹⁴² People from the neighborhood were heading there too; some, not yet at the church, sat on the grass and, seeing me hurrying along, said to me: "Don't rush; you'll have plenty of time to stand before the service starts. They hold very long services here—the priest is sick and such a dawdler."¹⁴³ Indeed, the service went on for a very long time; the priest was young, but extremely thin and pale, and he moved very slowly—yet very reverently and with feeling—and at the end of the liturgy he gave a beautiful, clear sermon on the ways of acquiring love for God. The priest invited me in and kept me for dinner. At the table I said to him, "Father, how reverently—and how long—you serve!"¹⁴⁴ "Yes," he answered, "though the parishioners don't like it and grumble, there's nothing I can do; for I love to ponder every prayerful word first, and take delight in it, and only then speak it aloud—otherwise, without inward feeling and heartfelt agreement, every spoken word will be useless both for yourself and for others; the whole matter is in the interior life and attentive prayer!"¹⁴⁵¹⁴⁶ "And how little," he remarked, "people practice the interior work!"¹⁴⁷ "That's because they don't want to; they neglect spiritual, interior enlightenment," said the priest. I asked again, "But how do you attain it, then?" It seems very hard.¹⁴⁸ "Not at all; to become spiritually enlightened and to be an attentive, interior person, you should take some single text from Holy¹⁴⁹ Scripture, and keep all your attention and reflection fixed on that one alone for as long as you can, and the light of understanding will open.¹⁵⁰ You should do the same with prayer: if you want it to be pure, right, and sweet, choose some short prayer made of a few words, but strong ones, and repeat it many times and for a long while, and then you'll taste a relish for prayer. I was really taken with the priest's counsel—it was so practical and simple, yet deep and wise at the same time. In my mind I thanked God that He had shown me such a true shepherd of His Church. After the meal, the priest said to me, "You take a nap after dinner, and I'll get to reading the Word of God and preparing for tomorrow's sermon."¹⁵¹ So I went out into the kitchen; no one was there except a very old woman sitting hunched over in the corner, coughing. I sat down under the little window, took my Philokalia out of my bag, and began to read quietly to myself. After a while I noticed that the old woman sitting in the corner was ceaselessly whispering the Jesus Prayer. I rejoiced to hear the most holy name of the Lord spoken so often, and I began to say to her, "How good it is, mother, that you're always saying the prayer!"¹⁵² That's the most Christian and saving work of all. "Yes, father," she answered, "in my old age the only joy I have left is 'Lord, forgive me!'"¹⁵³ Have you been used to praying this way for long? Since I was little, father; and I couldn't live without it, for the Jesus Prayer delivered me from ruin and death. How so? Please tell me, for the glory of God and in praise of the grace-filled power of the Jesus Prayer. I put the Philokalia back in my bag, sat down closer to her, and she began to tell her story:¹⁵⁴ I was a young and pretty girl, and my parents had arranged a marriage for me. The wedding was set for the very next day, and the bridegroom was walking toward our house when, suddenly, before he had taken ten more steps, he fell and died without drawing another breath. I was so frightened by this that I refused to marry at all, resolving instead to live in virginity and travel to holy places to pray to God. Still, I was afraid to set out on the road alone, fearing that because of my youth, wicked people might abuse me.¹⁵⁵ Then an old pilgrim woman I knew taught me that wherever I walked, I should keep saying the Jesus Prayer without stopping, and she firmly assured me that with this prayer, no misfortune could befall me on the way.^✦ I believed her, and sure enough, I traveled safely everywhere, even to distant holy places; my parents provided the money for it. In my old age I became ill, and the local priest here, out of his kindness, keeps me and feeds me. Listening to this with delight, I didn't know how to thank God for that day, which had opened such edifying examples to me. Then, after asking for the blessing of that good and reverent priest, I went on my way rejoicing. Not long ago, while traveling through the Kazan province, I learned how the power of prayer in the name of Jesus Christ is clearly and vividly revealed even in those who practice it without conscious awareness, and how the frequency and duration of prayer are the surest and shortest path to its good fruits.^✦ I happened to spend the night in a Tatar village once. When I arrived, I saw a carriage and a Russian coachman under the window of a hut, with the horses feeding nearby. Pleased by this, I decided to ask for a place to stay right there, thinking I would at least be sleeping among Christians. I walked up and asked the coachman who was traveling. He answered that a gentleman was traveling through from Kazan to the Crimea. While we were talking, the gentleman pulled back the leather cover, looked out, glanced at me, and said, "I'm spending the night here myself, but I didn't go into the hut because it's very filthy among the Tatars, so I decided to stay in the carriage."¹⁵⁶ The gentleman then got out for a stroll—it was a fine evening—and we started a conversation. Among many questions, he also told me this about himself: until I was sixty-five, I served in the navy as a captain of the first rank; in old age, an incurable illness—gout—struck me, and after retiring, I lived in the Crimea on my wife's farm, almost constantly ill. My wife was flighty, scatterbrained, and a big card player.¹⁵⁷ She grew bored living with me while I was sick; and leaving me, she went off to Kazan to our daughter, who had been married off there, as it happened, to a civil servant; she stripped me of everything, even took the household servants with her, and left me only an eight-year-old boy, my godson.¹⁵⁸ So I lived alone for about three years. The boy who served me was quick-witted and handled all my chores: he cleaned the room, stoked the stove, cooked my porridge, and heated the samovar. But for all that, he was extremely lively and a nonstop little troublemaker: he was constantly running, banging, shouting, and roughhousing, and so he disturbed me a great deal; and I, because of my illness, and also from boredom, always liked to read spiritual books. I had a fine book by Gregory Palamas on the Jesus Prayer; I read it almost without stopping, and little by little, I practiced the prayer as well.¹⁵⁹ My boy kept getting in my way, and no threats or punishments held him back from his mischief. So I came up with a remedy: I began seating him on a little bench in my room and ordering him to say the Jesus Prayer without stopping. At first he disliked this intensely; he tried every way to get out of it and often fell silent. To make him carry out my order, I'd keep a switch beside me. When he was saying the prayer, I'd calmly read my book or listen to how he was saying it; but the moment he fell silent, I'd show him the switch, and out of fright he'd take up the prayer again; and that calmed me a great deal, because silence would settle over my dwelling. After a while I noticed that the switch was no longer needed—the boy had begun to carry out my order more willingly and diligently; then I saw a complete change in his lively nature: he grew quiet and silent, and got through the household work more successfully. This pleased me, and I began to give him more freedom. And what came of it in the end? He grew so used to the prayer that he said it almost constantly, while doing every task, without any urging from me. When I asked him about it, he replied that he felt an irresistible desire to say the prayer all the time. And what do you feel when you do that? Nothing—I just feel that I'm well when I say the prayer. But how so—well? I don't know how to put it. Glad, maybe?¹⁶⁰ Yes, glad. He was already twelve years old when the war began in the Crimea; I went to my daughter in Kazan and took him with me. Here they put him in the kitchen with the other household people, and because of that he was very miserable and complained to me that the people, playing and fooling around among themselves, went after him too and laughed at him, and so kept him from attending to prayer.¹⁶¹ Finally, after about three months, he came to me and said, 'I'm going home; it's unbearably dull and noisy for me here.'¹⁶² I said to him, 'How can you go so far alone, and in wintertime?' Wait until I leave, and then I'll take you with me. The next day, my boy disappeared. They sent people looking everywhere, but nowhere was he found. Finally, I received a letter from the Crimea, from the people who had stayed at our farmstead, saying that the boy was found dead in my empty house on April 4th, the second day of Easter. He was lying on the floor in my room, looking peaceful and composed, his hands folded on his chest, his cap under his head, wearing that same thin little frock coat he’d worn at my place when he left. And so they buried him in my garden. When I received this news, I was extremely astonished at how the boy had gotten to the farmstead so quickly. He left on February 26 and was found on April 4. To cover about three thousand versts in a single month—God help you even on horseback.¹⁶³ That works out to about a hundred versts a day. And on top of that, he was in thin, cold clothes, without a passport, and without a single kopeck. Granted, maybe someone did give him rides along the way—but even that would not have been without God's special providence and care for him. "Well," the master finally said, "that boy of mine has tasted the fruit of prayer, and even in my old age, I still haven't reached his level." After that I began speaking to the gentleman: "It's a wonderful book, sir—the one by St. Gregory Palamas that you were kind enough to read. I know it." "But it mostly discusses only the oral Jesus Prayer. Why don't you read the book called the Philokalia? There you'll find the full and perfect teaching on how to attain the spiritual Jesus Prayer in the mind and heart, and how to taste its sweetest fruit." With that I showed him my Philokalia.¹⁶⁴ I noticed that he gladly took my advice and promised to get himself such a book. My God, I thought, what marvelous displays of God's power come from this prayer! And how wise and instructive this incident is: the switch taught the boy to pray, and even served as a means of consolation!¹⁶⁵ Aren't our sorrows and troubles that we meet on the path of prayer God's very rods?^✦ And so, why should we be afraid and troubled when the hand of our heavenly Father, filled with boundless love, shows them to us, and when these rods teach us to apply ourselves more diligently to prayer and lead us to unspeakable consolation?^✦^✦ When I finished these stories, I said to my spiritual father: Forgive me, for God's sake—I've talked on too long, and the holy fathers call even a spiritual conversation idle talk if it goes beyond measure. It's time for me to go check on my companion who is bound for Jerusalem.¹⁶⁶ Pray for me, a wretched sinner, that the Lord, by His great mercy, would order my path for good. "I wish with all my heart, beloved brother in the Lord," he answered, "that God's loving grace may overshadow your path and go with you, just as the angel Raphael went with Tobias!"

Read the original Latin

Мне же прилеплятися Богови благо есть, полагати в Господе упование спасения моего .

Справедлива русская пословица: человек предполагает, а Бог располагает, сказал я, пришедши еще к отцу моему духовному. Я полагал, что нынешний день буду идти да идти по пути ко святому граду Иерусалиму, а вот вышло иначе; совсем не предвиденный случай оставил меня и еще на три дня в сем же месте. И я не утерпел, чтобы не прийти к вам, дабы известить о сем, и принять совет в решимости моей при сем случае, который совсем неожиданно встретился следующим образом.

Распростившись со всеми, я пошел с помощию Божиею в путь мой, и только хотел выйти за заставу, как у ворот последнего дома увидал стоявшего знакомого человека, который некогда был такой же, как и я странник, и которого я года три не видал. Поздоровавшись, он спросил, куда я иду? Я ответил: хочется, если будет угодно Богу, в старый Иерусалим. Слава Богу! подхватил он; вот есть тебе здесь и хороший попутчик. Бог с тобой и с ним, сказал я, разве ты не знаешь, что, по своеобычному моему нраву, я никогда не хожу с товарищами, а привык странствовать всегда один? Да выслушай-ка: я знаю, что этот попутчик будет тебе по нраву; как ему с тобой, так и тебе с ним будет хорошо. Вот видишь ли, отец хозяина этого дома, в котором я нанимаюсь работником, идет по обещанию тоже в старый Иерусалим, и тебе с ним будет повадно.

Он здешний мещанин; старик добрый и притом совершенно глухой, так что как ни кричи, ничего не может слышать; если о чем его спросишь, то нужно написать ему на бумажке, и тогда ответит; и поэтому он не надоест тебе в пути, ничего говорить с тобою не будет, он и дома-то все больше молчит; а для него ты будешь необходимым в дороге. Сын его дает ему лошадь и телегу до Одессы с тем, чтобы там ее продать. Хотя старик-то желает пешком идти, но для его поклажи и некоторых посылок ко гробу Господню пойдет с ним и лошадь; вот и ты свою сумку можешь положить тут же. Теперь подумай, как же можно старого и глухого человека отпустить с лошадью одного, в такой дальний путь? Искали, искали проводника, но все просят очень дорого, да и опасно отпустить его с неизвестным человеком, ибо при нем есть и деньги и вещи. Согласись, брат, право будет хорошо; решись во славу Божию и для любви к ближнему. А я хозяев-то о тебе заверю, и они несказанно будут сему рады; они люди добрые и меня очень любят; вот уже я нанимаюсь у них два года. Поговоривши так у ворот, он привел меня в дом к хозяину, и я увидев, что должно быть семейство честное, согласился на их предложение.

Вот теперь и расположились мы на третий день праздника Рождества Христова, если благословит Бог, отслушавши божественную литургию, отправиться в путь.

Вот какие нечаянные случаи встречаются на пути жизни! А все Бог и Его святое провидение правят делами и намерениями нашими, как и написано: и еже хотети и еже деяти Божие есть . Выслушав это, отец мой духовный сказал: сердечно радуюсь, любезнейший брат, что Господь и еще неожиданно устроил увидеть тебя чрез непродолжительное время. И как ты теперь свободен, то я с любовию продержу тебя подольше, а ты мне и еще расскажешь побольше о своих поучительных встречах, бывших в твоем продолжительном странническом пути. Я и все прежние твои рассказы с удовольствием и внимательностью слушал. Это я с радостию готов сделать, ответил я и начал говорить.

Всего было много, доброго и худого; всего долго не расскажешь, да многое вышло уже и из памяти, ибо я старался в особенности помнить только то, что руководствовало и возбуждало ленивую душу мою к молитве, а все прочее редко вспоминал, или лучше сказать-старался забывать прошедшее, по наставлению св. Апостола Павла, который сказал: стремлюсь к почести вышнего звания, задняя забывая, в предняя же простираяся . Да и покойный блаженный мой старец говаривал, что препятствия сердечной молитве нападают с двух сторон, с шуией и десной, то-есть, если враг не успеет отвратить от молитвы суетными помыслами и греховными замыслами, то возобновляет в памяти поучительные воспоминания или внушает прекрасные мысли, чтобы только хоть чем-нибудь отвлечь от молитвы, ему не терпимой. И это называется десное крадение, при коем душа, презрев беседу с Богом, обращается к удовольственной беседе сама с собою, или с тварями. А потому и учил меня, чтобы во время молитвы не принимать и самой прекрасной духовной мысли, да и по прошествии дня, если случится увидеть, что время проведено более в назидательном размышлении и беседе, нежели в существенной безвидной молитве сердца, то и сие почитать неумеренностью, или корыстолюбивою духовною жадностию, в особенности для новоначальных, коим необходимо, чтобы время, проводимое в молитве, преимущественно превозмогало большим количеством пред тем временем, которое провождалось в занятии прочими делами благочестия. Но нельзя же и всего забыть. Иное, само собой, так глубоко врезалось в памяти, что и долго не воспоминавши об нем, живо памятно, как например, одно благочестивое семейство, у которого Бог удостоил меня пробыть несколько дней по нижеследующему случаю.

Во время странствования моего по Тобольской губернии случилось мне проходить чрез какой-то уездный город. Сухарей оставалось у меня очень мало, а потому я и вошел в один дом, чтобы выпросить хлеба на дорогу. Хозяин сказал мне: слава Богу, ты пришел ко времю, только что сей час жена моя вынула хлебы из печи, вот тебе теплая коврига, молись за нас Богу. Я, поблагодаривши, стал укладывать хлеб в сумку, а хозяйка, увидя, сказала: какой мешок-то худой, весь истерся, я переменю тебе, и дала мне хороший, твердый мешок. От души поблагодарив их, я пошел далее. На выходе, в мелочной лавочке попросил немного соли, и лавочник насыпал мне небольшой мешочек. Радовался я духом и благодарил Бога, что Он указывает мне недостойному таковых добрых людей. Вот, думал я, теперь на неделю без заботы о пище, буду спать и доволен.

Благослови душе моя Господа!

Отошедши от сего города верст пять, увидел я на самой дороге небогатое село и небогатую деревянную церковь, но хорошо украшенную снаружи и росписанную. Проходя мимо, я пожелал воздать поклонение храму Божию, и вошедши на паперть церковную, помолился. Сбоку церкви на лужке играли двое каких-то малюток лет по пяти или шести. Я подумал, что это поповы дети, хотя они и были очень хорошо наряжены. Итак, помолившись, пошел далее. Не успел отойти шагов десять от церкви, как я услышал за собою крик: нищенькой! нищенькой! постой!

Это кричали и бежали ко мне виденные мною малютки - мальчик и девочка; я остановился, а они, подбежав, схватили меня за руку: пойдем к маменьке, она нищих любит. Я не нищий, говорю им, а прохожий человек. А как же у тебя мешок? Это мой дорожный хлеб. Нет, пойдем непременно, маменька даст тебе денег на дорогу. Да где же ваша маменька, спросил я. Вон за церковью, за этой рощицей.

Они повели меня в прекрасный сад, посредине коего я увидел большой господский дом; мы вошли в самые палаты, какая там чистота и убранство! Вот и выбежала к нам барыня. Милости прошу! милости прошу! откуда тебя Бог послал к нам? садись, садись, любезный! Сама сняла с меня сумку, положила на стол, а меня посадила на премягкий стул; не хочешь ли покушать? или чайку?

и нет ли каких нужд у тебя? Всенижайше благодарю вас, отвечал я, кушанья у меня целый мешок, я чаю хотя и пью, но по нашему мужицкому быту привычки к нему не имею, усердие ваше и ласковое обхождение дороже для меня угощения; буду молить Бога, чтобы Он благословил вас за такое евангельское страннолюбие. Говоря это, я почувствовал сильное возбуждение к возвращению внутрь. Молитва закипела в сердце и мне потребно стало успокоение и безмолвие, дабы дать простор сему самовозникшему пламени молитвы, чтобы скрыть от людей наружные молитвенные признаки, как-то: слезы, воздыхания и необыкновенные движения лица и уст.

А потому я встал, да и говорю: прошу прощения, матушка, мне пора идти; да будет Господь Иисус Христос с вами, и с любезными вашими деточками. Ах, нет! Боже тебя сохрани уходить, не пущу тебя. Вот к вечеру муж мой приедет из города, он там служит по выборам судьею в уездном суде. Как он обрадуется, увидевши тебя! Он каждого странника почитает за посланника Божия. А если ты уйдешь, то он очень опечалится, не увидевши тебя: к тому же завтра воскресенье, ты помолишься с нами у обедни, и чем Бог послал, откушаешь вместе; у нас каждый праздник бывает гостей до тридцати нищих Христовых братии. Да что же ты ничего и не сказал мне про себя, откуда ты и куда шествуешь!

Поговори со мною, я люблю слушать духовные беседы людей богоугодных. Дети, дети! возьмите сумочку странника и отнесите в образную комнату, там он будет ночевать. Слушая сии слова ее, я удивлялся, да и подумал: с человеком ли я беседую, или какое мне привидение?

Итак я остался дожидаться барина. Рассказал вкратце мое путешествие, и что иду в Иркутск. Вот и кстати, сказала барыня, ты непременно пойдешь чрез Тобольск, а у меня там родная мать монахиней в женском монастыре, теперь же и схимница; мы дадим тебе письмо, она тебя примет. К ней многие приходят за духовными советами; да вот также кстати отнесешь ей книжку Иоанна Лествичника, которую мы выписали для нее из Москвы, по ее приказанию. Как все это будет хорошо! Наконец, время приблизилось к обеду, и мы сели за стол. Пришли еще четыре барыни и стали с нами кушать. Окончивши первое кушанье, одна из пришедших барынь встала, сделала поклон к образу, а потом поклонилась нам, пошла и принесла другое кушанье и опять села; потом другая барыня так же пошла за третьим кушаньем.

Я, видевши это, стал говорить хозяйке: осмелюсь, матушка, спросить, эти барыни-то родня вам, что ли? Да, они мне сестры: это кухарка, это кучерова жена, это ключница, а это моя горничная, и все замужние, у меня во всем доме нет ни одной девушки. Слыша и видя сие, я еще в большее приходил удивление, благодарил Бога, указавшего мне таких богоугодных людей, и ощущал сильное действие молитвы в сердце; а потому, чтобы поскорее уединиться и не мешать молитве, вставши из-за стола, я сказал барыне: вам нужно отдохнуть после обеда, а я, по привычке моей к ходьбе, пойду погулять по саду. Нет, я не отдыхаю, сказала барыня; и я пойду с тобою в сад, а ты мне расскажешь что-нибудь поучительное. А если тебе идти одному, то дети не дадут тебе покоя; они, как скоро тебя увидят, то не отойдут от тебя ни на минуту, так они любят нищих, Христовых братий и странников.

Нечего мне было делать, и мы пошли. Вошедши в сад чтобы удобнее мне было сохранять безмолвие и не говорить, я поклонился барыне в ноги, да и сказал: прошу вас, матушка, во имя Божие скажите мне, давно ли вы провождаете такую богоугодную жизнь и каким образом достигли сего благочестия? Пожалуй, я тебе все расскажу. Вот видишь, мать моя правнучка святителя Иоасафа, которого мощи на вскрытии почивают в Белгороде. У нас был большой дом в городе, флигель коего нанимал небогатый дворянин. Наконец, он умер, а жена его осталась беременною, родила, и сама умерла после родов. Рожденный остался круглым бедным сиротою; моя маменька из жалости взяла его к себе на воспитание, чрез год родилась и я. Мы вместе росли и вместе учились у одних учителей и учительниц, и так свыклись, как будто родные брат с сестрой.

По некотором времени скончался и мой родитель, а матушка, оставя городскую жизнь, переехала с нами вот в это свое село на житье. Когда мы пришли в возраст, маменька выдала меня за своего воспитанника, отдала нам это свое село, а сама, построив себе келью, определилась в монастырь. Давши нам свое родительское благословение, она сделала нам такое завещание, чтобы мы жили по-христиански, молились усердно Богу и более всего старались исполнять главнейшую заповедь Божию, т. е. любовь к ближним, питали и помогали нищим Христовым братиям, в простоте и смирении, детей воспитывали в страхе Божием и с рабами обходились как с братьями. Вот так мы и живем здесь уединенно уже десять лет, стараясь сколько возможно исполнять завещание нашей матушки. У нас есть и нищеприемница, в которой и теперь живут более десяти человек увечных и больных; пожалуй, завтра сходим к ним.

По окончании сего рассказа, я спросил: где же та книжка Иоанна Лествичника, которую вы желаете отослать к вашей родительнице? Пойдем в комнату, я найду ее тебе. Только что мы уселись читать, приехал и барин. Увидевши меня, он любезно меня обнял, и мы братски, по христиански расцеловались, повел в свою комнату, да и говорит: пойдем, любезнейший брат, в мой кабинет, благослови мою келью. Я думаю, что она (указал на барыню) тебе надоела. Она как увидит странника или странницу, или какого больного, то рада и день и ночь не отходить от них; во всем ее роде исстари такое обыкновение. Мы вошли в кабинет. Какое множество книг, прекрасные иконы, животворящий крест во весь рост и при нем поставлено Евангелие; я помолился, да и говорю: у вас, батюшка, здесь рай Божий.

Вот сам Господь Иисус Христос, Пречистая Его Матерь и святые Его угодники, а это (указывая книги) их божественные, живые и неумолкаемые слова и наставления; я думаю, вы часто наслаждаетесь небесною беседою с ними. Да, признаюсь, ответил барин, я охотник читать. Какие же у вас здесь книги, спросил я. У меня много и духовных, ответил барин; вот целый годовой круг четь-миней, сочинения Иоанна Златоустого, Василия Великого, много богословских н философских, а также много и проповедей новейших знаменитых проповедников. Библиотека моя стоит мне тысяч пять рублей.

Нет ли у вас, спросил я, какого либо писателя о молитве? Я очень люблю о молитве читать. Есть самая новейшая книжка о молитве, сочинение одного петербургского священника. Барин достал толкование молитвы Господней: Отче наш и мы с удовольствием начали ее. Немного погодя пришла к нам и барыня, принесла чаю, а малютки притащили целое лукошко, все серебряное, каких то сухих, словно пирожков, каковых я и от роду не кушивал. Барин взял у меня книжку, подал барыне, да и говорит: вот мы ее заставим читать, она прекрасно читает, а сами подкрепимся. Барыня начала читать, а мы стали слушать. Я, слушая чтение, внимал и производившейся молитве внутрь моего сердца; что дальше шло чтение, то молитва развивалась более, и меня услаждала.

Вдруг я увидел, что быстро промелькнул кто-то пред глазами моими, словно по воздуху, как будто мой покойный старец. Я встрепенулся, но чтобы скрыть это, сказал, простите, вздремнул маленько. Тут я почувствовал, что как бы дух старца проник мой дух, или засветил его, я ощутил какой-то свет в разуме и множество мыслей о молитве. Только что перекрестился и хотел отогнать сии мысли, барыня прочла всю книжку, барин спрашивает: понравилось ли мне это сочинение? - и началась у нас беседа. - Очень нравится, ответил я, да и молитва Господня "Отче наш" есть выше и драгоценнее всех написанных молитв, какие мы, христиане, имеем; ибо ее преподает сам Господь Иисус Христос, и прочтенное толкование оной очень хорошо, только все направлено большею частию к деятельности христианской, а мне случилось читывать у св. отцов и умозрительное, таинственное изъяснение оной.

У каких же отцов ты это читал? Да вот, например, у Максима Исповедника, да в Добротолюбии у Петра Дамаскина. Пожалуйста, не припомнишь ли что, скажи нам! Извольте. Начало молитвы: "Отче наш, иже еси на небесех"; в прочтенной книжке толкуется, что под сими словами должно разуметь внушение братской любви к ближним, как детям единого отца. Это очень справедливо, но у св. отцов и еще далее и духовнее сие разъясняется, именно - они говорят, что в сем изречении должно возводить ум на небо, к небесному Отцу, е воспоминать обязанность нашу ежеминутно поставлять себя в присутствие Божие и ходить пред Богом. Слова: да святится имя Твое, объясняет книжка тщанием, дабы не произносить имя Божие без благоговения, или в несправедливой клятве, словом, чтобы святое имя Божие произносить свято и не употреблять его всуе; а таинственные толкователи видят здесь прямое прошение о внутренней сердечной молитве, т.

е. чтобы святейшее имя Божие напечатлевалось внутрь сердца и самодействующей молитвою святилось и освящало все чувства и силы душевные. Слова: да приидет царствие твое таинственные толковники изъясняют так: да приидет в сердца наши внутренний мир, спокойствие и радость духовная. В книжке толкуется, что под словами: хлеб наш насущный даждь нам днесь должно разуметь прошение о потребностях необходимых для телесной жизни, не излишних, но токмо нужных и для помощи ближним достаточных. А Максим исповедник, под именем насущного хлеба, разумеет питание души хлебом небесным, т. е. Словом Божиим, и соединение души с Богом, богомыслием и непрестанною внутреннею молитвою сердца.

Ах! это великое дело и почти невозможное для жителей мира, чтобы достигнуть внутренней молитвы, воскликнул барин; хотя бы и наружную-то помог Господь отправлять без лености. Не думайте, батюшка, так. Если бы сие было невозможно и непреодолимо трудно, то Бог не заповедал бы сего всем. Сила его совершается и в немощи; а опытные св. отцы предлагают к сему способы, облегчающие путь к достижению сердечной молитвы. Конечно, для отшельников мира они указывают средства особенные и высшие, но и для мирян также предписывают удобные же и верно ведущие средства к достижению внутренней молитвы. Нигде мне не случалось читать о сем подробно, сказал барин.

Извольте, если угодно, я прочту вам в книге Добротолюбия. Я принес мое Добротолюбие, отыскал статью Петра Дамаскина в 3 части на листе 48, и начал читать следующее: "должно научиться призыванию имени Божия более, нежели дыханию, во всяком времени и месте и деле. Апостол говорит: непрестанно молитеся, т. е. он учит, чтобы иметь памятование о Боге во всякое время, на каждом месте, и при всякой вещи. Если ты что-нибудь делаешь, должен иметь в памяти Творца вещей; если видишь свет, помни Даровавшего тебе оный; если видишь небо, землю, море и все находящееся в них, удивляйся и прославляй Создавшего оные; если надеваешь на себя одежду, вспомни чей это дар, и благодари Промышляющего о твоей жизни. Кратко сказать, всякое движение да будет тебе причиною к памятованию и прославлению Бога, и вот ты непрестанно молишься, от сего всегда будет радоваться душа твоя". Вот извольте видеть, как сей способ к непрестанной молитве удобен, легок и доступен для каждого, кто только имеет сколько-нибудь человеческих чувств.

Это им чрезвычайно понравилось. Барин с восхищением обнял меня, благодарил, посмотрел мое Добротолюбие, да и говорит: непременно куплю себе такую книгу; я ее скоро достану из Петербурга; а сейчас, для памяти, я спишу эту статейку, которую ты прочел, - сказывай мне. И тут-же он скоро, прекрасно переписал ее. Потом он воскликнул: Боже мой! ведь у меня есть и икона св. Дамаскина (это вероятно была икона Иоанна Дамаскина). Он взял рамку, вставил под стекло написанный лист, да и повесил под иконою, сказав: вот живое слово угодника Божия под его изображением будет часто напоминать мне, чтобы исполнять сей спасительный совет в его деятельности.

После сего мы пошли ужинать. За столом по прежнему сидели с нами все люди - мужчины и женщины. Какое было благоговейное молчание и тишина во время стола! Поужинавши мы все, люди и дети, долго молились. Меня заставили читать акафист Иисусу Сладчайшему.

По окончании служители их пошли на покой, и мы втроем остались в комнате. Вот барыня принесла мне белую рубашку и чулки - я поклонился в ноги, да и говорю: не возьму я матушка чулок, я их от роду не нашивал, мы привыкли всегда ходить в онучах. Она побежала опять и при несла свой старый кафтан, тонкого желтого сукна, да и разрезала на две онучи, а барин, сказавши: вот у него бедного и опорочки то почти развалились, принес новые свои башмаки, большие, которые он сверху сапогов надевает, потом и говорит мне: поди вон в ту комнату, там никого нет, да перемени с себя белье. Я пошел, переоделся и опять вышел к ним. Они посадили меня на стул, и начали обувать, барин стал обертывать онучами мне ноги, а барыня начала надевать башмаки. Я сперва не стал было даваться, но они приказали мне сидеть и говорили: сиди и молчи, Христос умывал ноги ученикам. Мне нечего было делать, и я начал плакать, заплакали и они.

После сего барыня осталась в покоях ночевать с детьми, а мы с барином пошли в сад в беседку. Долго нам не спалось, мы лежали, да и поговаривали с барином. Вот он и начал приступать ко мне: скажи Бога ради, по самой истине и по совести, кто ты такой? Ты, должно быть, из хорошего рода, и только напускаешь на себя юродство. Ты читаешь и пишешь хорошо, и правильно говоришь и рассуждаешь; этого не может быть в мужицком воспитании. Я по сущей правде и чистосердечно рассказывал, как вам так и вашей барыне, мое происхождение к никогда не думал лгать или обманывать вас. Да и для чего мне это? А что я говорю, то говорю не свое, а слышанное от покойного богомудрого старца моего, да вычитанное со вниманием в святых отцах; более же всего дает свет моему невежеству внутренняя молитва, которую не сам я приобрел, а милость Божия, да старческое учение поселили ее в мое сердце.

Ведь это возможно каждому человеку; стоит только побезмолвнее углубиться в свое сердце, да побольше призывать просвещающее имя Иисуса Христа, то сейчас же каждый почувствует внутренний свет, и ему будет все понятно, даже и некоторые тайны царствия Божия он увидит в свете сем. Да уже и это глубокая просветительная тайна, когда человек узнает сию способность самоуглубляться, видеть себя внутри, наслаждаться самосознанием, умиляться и сладостно плакать о своем падении и испорченной воле. Благоразумно рассуждать и говорить с людьми дело не очень трудное и возможное, ибо ум и сердце произошли прежде, нежели ученость и премудрость человеческая. Коли есть ум, то можно его обработать, наукою ли, или опытностию; а если нет разума, то никакое воспитание не поможет. В том то и дело, что мы далеки от самих себя, да и мало желаем, чтобы приблизиться к себе, а все убегаем, чтобы не встретиться самим с собою и промениваем истину на безделушки, да и думаем: рад бы заняться духовным делом, или молитвою, да некогда, хлопоты и заботы о жизни не дают времени к сему занятию. А что важнее и нужнее - спасительная вечная жизнь души, или скоропреходящая жизнь тела, о котором мы так много стараемся? Вот это то, что я сказал, и приводит людей или к благоразумию, или к глупости.

Прости меня, любезный брат, я спросил тебя не из одного токмо любопытства, но из добродушия и христианского участия в тебе, да еще и потому, что года два тому назад, я видел пример, из которого составился вопрос мой и к тебе. Вот видишь, пришел к нам один нищий с паспортом отставного солдата, старый, дряхлый, и так беден, что почти и наг и бос, говорил мало и так просто, как бы степной мужик. Мы взяли его в нищеприемницу; дней чрез пять он сильно захворал, а потому мы и перенесли его вот в эту беседку, успокоили и начали сами с женою ходить за ним и лечить его. Наконец, он стал уже видимо приближаться к смерти; мы приготовили его, позвавши нашего священника его исповедать, приобщить и особоровать. Накануне своей смерти он встал, потребовал у меня лист бумаги и перо, попросил, чтобы я запер двери и никого бы не впускал, покуда напишет он завещание сыну своему, которое и просил переслать после смерти его в Петербург по адресу. Изумился я, когда увидел, как он писал не только прекрасным, самым образованным почерком, но и сочинение его было превосходно, правильно и очень нежно. Вот я завтра прочту тебе это его завещание; я имею у себя с него копию.

Все это привело меня в удивление, и возбудило любопытство спросить его о его происхождении и жизни. Он, обязав меня клятвою не открывать сего никому прежде его смерти, во славу Божию рассказал мне свою жизнь. Я был князь, имевший очень богатое состояние и провождавший самую пышную, роскошную и рассеянную жизнь. Жена моя умерла, и я жил с сыном моим, счастливо служившим капитаном в гвардии. Однажды, собираясь ехать на бал к одной важной персоне, я был сильно рассержен моим камердинером; не перетерпевши своего азарта, я жестоко ударил его в голову и приказал сослать его в деревню. Это было вечером, а на другой день утром камердинер умер от воспаления в голове. Но это с рук сошло, и я, пожалевши о моей неосторожности, вскоре и забыл об этом. Вот проходит шесть недель и оный умерший камердинер начал являться мне, прежде во сне; каждую ночь беспокоил и укорял меня, непрестанно повторяя: бессовестный, ты мой убийца!

Потом я начал видеть его и наяву, в бодрствовании. Чем дальше, тем чаще он начал мне являться, а потом почти непрестанно меня беспокоил. Наконец, вместе с ним я начал видеть и других умерших мужчин, коих я жестоко оскорблял, и женщин, коих соблазнил. Все они беспрерывно укоряли меня и не давали мне покоя до того, что я не мог ни спать, ни есть, ни чем-либо заниматься; совершенно истощился в силах, и кожа моя прильнула к костям моим. Все старание искусных врачей нисколько не помогало. Я поехал лечиться в чужие края, но пролечась там полгода, нисколько не получил облегчения и мучительные видения все жестоко умножались. Меня привезли оттуда едва живого; и я испытывал в полной мере ужасы адских мучений души, прежде еще отделения ее от тела. Тогда я уверился, что есть ад и узнал, что значит он.

Будучи в таком мучительном состоянии, я сознал мои беззакония, раскаялся, исповедался, дал свободу всем при мне служившим людям, в заклял себя на всю жизнь мучить себя всякими трудами и сокрыться в нищенском образе, дабы за беззакония мои быть последнейшим служителем людей самого низкого класса. Лишь только с твердостию я на сие решился, тут же и кончились беспокоившие меня видения. Я чувствовал такую отраду и сладость от примирения с Богом, что не могу вполне сего изобразить. Вот здесь я также опытно узнал, что значит рай, и, каким образом разверзается царствие Божие внутри сердец наших. Вскоре я совершенно выздоровел, исполнил мои намерения и с паспортом отставного солдата тайно ушел: из моей родины. И вот уже 15 лет, как я скитаюсь по всей Сибири. Иногда нанимался у мужиков в посильные работы, иногда Христовым именем прокармливал себя. Ах!

при всех сих лишениях какое я вкушал блаженство, счастие и спокойствие совести! Это вполне может чувствовать только тот, кто из мучительного ада, милосердием Ходатая переведен в рай Божий. Рассказавши сие, он вручил мне свое завещание для отправки к его сыну и на другой день скончался. Да вот и списочек с его завещания у меня теперь в сумке, положен в моей Библии, Если угодно вам прочесть, то я сейчас его достану. Вот извольте!

Я развернул и прочитал: Во имя Бога в Троице прославляемого, Отца и Сына и Святого Духа.

Любезнейший сын мой!

Уже 15 лет, как ты не видишь твоего отца, но он в безызвестности своей, изредка уведомляясь о тебе, питал к тебе отеческую любовь, которая заставляет послать к тебе и предсмертные строки сии, да будут они тебе уроком в жизни.

Тебе известно, как я страдал за мою неосторожность и невнимательную жизнь; но ты не знаешь, как я блаженствовал в безызвестном моем странничестве, наслаждаясь плодами покаяния.

Я спокойно умираю у моего доброго и вместе у твоего благодетеля, ибо благодеяния, излитые на отца, должны касаться чувствительного сына. Воздай ему благодарность мою, чем можешь.

Оставляя тебе мое родительское благословение, заклинаю тебя помнить Бога, хранить совесть, быть осторожным, добрым и рассудительным, обращаться с подчиненными людьми как можно благосклоннее и любезнее, не презирать нищих и странных, помня, что и умирающий отец твой в нищенстве и странничестве токмо обрел спокойствие и мир мучившейся душе своей.

Призывая на тебя благодать Божию, я спокойно закрываю глаза мои во уповании жизни вечной, по милосердию Ходатая человеков Иисуса Христа.

Отец твой. . . .

Так мы с добрым барином лежали, да и поговаривали. Вот и я спросил его: думаю, батюшка, вам не без хлопот и не без беспокойства с странноприемницей? Ведь также много нашей братии странников ходят от нечего делать, или по лености к делу, да и шалят на дороге, как мне случалось видеть. Не много таких случаев было, все больше попадали истинные странники, ответил барин. Да мы еще более ласкаем и удерживаем у себя пожить таких шалунов. Они, поживши между добрыми нашими нищими, Христовыми братиями, часто исправляются и выходят из нищеприемницы смиренными и кроткими людьми. Вот недавно был сему пример. Один здешний городской мещанин до того развратился, что решительно все гоняли его палками от своих ворот, и никто ему не давал даже и куска хлеба.

Он был пьяный, буйный и драчливый человек, да еще и воровал, В таком виде и голодный пришел он к нам; просил хлеба и вина, до коего он был чрезвычайный охотник. Мы, ласково принявши его, сказали: живи у нас, мы будем давать тебе вина сколько хочешь, но только с тек уговором, чтобы ты, напившись, сейчас ложился спать, если же хотя мало забунтуешь и заколобродишь, то не только прогоним тебя и никогда не примем, но даже я сделаю отношение исправнику или городничему, чтоб сослать тебя на поселение, как подозрительного бродягу. Согласившись на сие, он у нас остался. С неделю, или более, действительно пил много, сколько хотел; но всегда по обещанию своему и по приверженности к вину (чтоб его не лишиться) ложился спать, или выходил на огород, лежал там и молчал. Когда он отрезвлялся, братья нищеприемницы уговаривали его и давали совет, чтобы воздерживаться, хотя сначала понемногу. Итак, он постепенно стал пить меньше и, наконец, месяца чрез три сделался воздержным человеком и теперь где-то нанимается, и не ест втуне чужой хлеб. Вот третьего дня он приходил ко мне с благодарностию. Какая мудрость, по руководству любви совершаемая!

подумал я, да и воскликнул: благословен Бог, являющий милость свою в ограде ограждения вашего!

После сих бесед мы с барином, соснувши с час или с полтора, услышали благовест к заутрени, собрались и пошли, и только что вошли в церковь, а уже барыня давно тут и есть и со своими деточками. Отслушали утреню; а после нее началась вскоре и божественная литургия. Мы с барином, да с одним малюткою стали в алтаре, а барыня с малюткою барышней - у алтарного окна, чтобы видеть возношение св. даров. Боже мой! Как они молились на коленях и заливались радостными слезами! Какие просветленные сделались у них лица, так что и я на них глядя досыта наплакался.

По окончании службы господа, священник, слуги и все нищие пошли вместе к обеденному столу, а нищих-то было человек до сорока; тут и увечные, и с больными лицами, и ребята. Все сели за один стол. Какая была тишина и молчание! Я, принявши дерзновение, легонько сказал барину: в обителях читают жития святых во время трапезы; вот бы так и вам, а у вас есть круг четьи-миней. Барин, обратившись к барыне, говорит: в самом деле, Маша, заведем-ка такой порядок. Это будет преназидательно. Вот в первый обед буду читать я, потом ты, а там батюшка, а в последствии братья, по очереди, кто умеет. Священник, кушая, стал говорить: слушать я люблю, а уж читать покорный слуга, у меня нисколько нет свободного времени.

Как прибежишь домой, то не знаешь, как поворачиваться все хлопоты, да заботы; и то надо, и другое надо; ребят куча, да и скота вволю, целый день в суете, уж не до читания, или поучения. Что и в семинарии-то выучил, так и то давно уже забыл. Услышавши это, я содрогнулся, а барыня, сидя возле меня, как схватит меня за руку, да и начала говорить: батюшка это говорит по смирению, он всегда так себя унижает, а он предобрейший и богоугодной жизни; вот уже 20 лет вдовствует и воспитывает целую семью внучат, а притом и часто служит. При сих словах мне пришло на ум следующее изречение Никиты Стифата в Добротолюбии: по внутреннему настроению души измеряется естество вещей, то-есть, кто каков сам, тот так и о других заключает; и далее говорит он же: кто достиг истинной молитвы и любви, тот не имеет различения вещей, не различает праведного от грешного, но всех равно любит и не осуждает, как и Бог; как солнце сияет и дождит на праведных и неправедных.

Началось опять молчание; против меня сидел совершенно слепой нищий из нищеприемницы. Барин кормил его, разрезывал рыбу, подавал ложку, наливал ему похлебку. Пристально смотревши, я заметил, что у сего нищего все рот открыт, а язык беспрестанно шевелится и как бы трепещется; я подумал, не молитвенник ли он, и стал примечать больше. При самом окончании обеда одной старухе сделалось дурно, ее крепко схватило и она застонала. Барин с барыней отвели ее в свою спальню и положили на постель; барыня осталась ходить за ней; священник на случай пошел за запасными св. дарами; а барин приказал запрячь карету и поскакал за доктором в город. Все разошлись.

Я чувствовал молитвенный как бы глад, была сильная потребность молитвенных излияний, а уединения и молчания уже другие сутки не было. Я чувствовал в сердце как будто какое-то наводнение, которое стремилось прорваться и излиться во все члены, но как я сие передерживал, то и сделалась сильная боль в сердце, - впрочем, какая-то отрадная, требующая безмолвного успокоения и насыщения молитвою. Здесь мне открылось, почему истинные делатели самодействовавшей в них молитвы убегали от людей, и сокрывали себя в безызвестности, также я понял, почему преподобный Исихий и самую духовную и полезную беседу, но неумеренную, называет празднословием, как и св. Ефрем Сирин говорит: добрая речь серебро, а молчание чистое золото. В соображении всего этого, я пошел в нищеприемницу; там все после обеда отдыхали. Я залез на чердак, успокоился, отдохнул, помолился. Когда встали нищие, я нашел слепого, и вывел его за огород; мы уединенно сели, да и начали беседовать.

Скажи Бога ради, на пользу душевную, ты творишь Иисусову молитву? Я давно уже беспрестанно ее творю. Что же ты от сего чувствуешь? То только, что не могу ни день ни ночь, быть без молитвы. Каким образом Бог открыл тебе это занятие? расскажи мне, любезный брат, подробно. Вот видишь, я здешний цеховой, промышлял себе хлеб портняжной работой, ходил по другим губерниям, по деревням, да шил крестьянскую одежду.

В одной деревне случилось мне долго прожить у мужика для обшивки его семьи. В какой то праздничный день я увядел, на божнице три книги, да и спрашиваю: кто у вас читает? Никто, ответили мне. Эти книги после нашего дяди: он был грамотей. Я, взявши одну книгу, разогнул где попало, да и прочел, как теперь помню, таковые слова: молитва непрестанная есть, еже призывати имя Божие всегда, беседует ли кто, или сидит, или ходит, или делает, или ест, или иное что творит, - на всяком месте и на всякое время подобает призывати имя Божие.

Прочитавши это, я стал думать, что мне сие весьма удобно, да и стал за швейной моей работой творить молитву шепотом, и мне это понравилось. Жившие со мною в избе заметили это, да и начали надо мною смеяться; колдун что ли ты, что все непрестанно шепчешь? или что заговариваешь? Я, чтобы скрыть это, перестал шевелить губами, а стал только творить молитву одним языком. Наконец, так привык к молитве, что уже сам язык и день и ночь ее выговаривает, и мне это приятно.

Долго я так ходил, потом вдруг ослеп совершенно. У нас в роду почти у всех бывает темная вода в глазах. Вот наше общество по бедности моей я определило меня в богадельню, которая находится в нашем губернском городе Тобольске. Я теперь туда и отправляюсь, господа то остановили меня для того, что хотят дать мне подводу до Тобольска.

Как называлась та книга, которую ты читал, не Добротолюбие ли? Право не знаю, я и не посмотрел заглавного-то листа. Я принес мое Добротолюбие, отыскал в 4 части у Каллиста патриарха те слова, которые сказал он мне на память, да и начал ему читать. Вот оно самое, закричал слепой. Читай-ка, брат, как это очень хорошо. Когда я дошел до той строки, где сказано: подобает молиться сердцем, он начал приступать ко мне: что это значит? - и как это делается? Я сказал ему, что все учение о сердечной молитве подробно изложено в сей же книге, в Добротолюбии, - и он с усердием просил меня все прочесть ему.

Мы вот как сделаем, сказал я. Ты когда намерен отправиться в Тобольск? Да хоть сейчас, ответил он. Так вот что, завтра и я думаю идти в путь, мы и пойдем с тобой вместе, и я тебе все прочту, что относится до сердечной молитвы и укажу способ, как отыскивать место сердечное и входить в него. Да как же подвода-то? спросил он. Э, что тебе за подвода, будто невесть сколько до Тобольска, только полтораста верст, пойдем потихоньку, а двоим в уединении-то знаешь, как хорошо идти; да и беседовать и читать о молитве, идя, удобнее.

Так мы и согласились; по вечеру сам барин пришел всех нас звать ужинать, после ужина мы объявили, что со слепым отправляемся в путь, и что не нужно нам подводы; чтобы удобнее читать Добротолюбие. При сем барин начал говорить: и мне очень понравилось Добротолюбие; я уже написал письмо и приготовил деньги, чтобы завтра, как поеду в суд, отослать в Петербург, чтобы с первою же почтою мне выслали Добротолюбие. Итак, на утро мы отправились в путь, много благодаривши сих господ, за примерную любовь и милосердие; и они оба с версту нас проводили от своего жилища. Так мы распростились.

Пошли мы со слепцом, да и шли понемногу и помалу, верст по десяти и по пятнадцати в день, а все остальное время просиживали в уединенных местах, да читали Добротолюбие. Я все прочел ему о сердечной молитве по тому порядку, который указал мне покойный мой старец, т. е. начав с книги Никифора монашествующего, Григория Синаита, и так далее. С какою жадностию и внимательностию он все сие слушал и как все ему нравилось и наслаждало его! Потом он начал делать мне такие вопросы о молитве, что и ума моего не хватило решить их.

По прочтении нужного из Добротолюбия, он начал усердно просить меня, чтобы деятельно показать ему способ, каким образом найти умом сердце, и как вводить в него божественное имя Иисуса Христа, и как со сладостию внутренне молиться сердцем. Я и начал ему рассказывать: вот ты ничего не видишь, а ведь можешь умом вообразить и представить себе то, что ты прежде видал, то есть человека, или какую-нибудь вещь, или свой какой-нибудь член, например, руку или ногу, можешь так живо вообразить, как бы на него смотрел, и можешь навести и устремить на него хотя и слепые свои глаза? Могу, ответил слепой. Так ты точно также вообрази свое сердце, наведи свои глаза, как бы смотрел на него сквозь грудь, и как можно живее представь его, а ушами то внимательно слушай, как оно бьется и ударяет раз за разом. Когда к сему приспособишься, то и начинай к каждому удару сердца, смотря в него, приноровлять молитвенные слова. Таким образом, с первым ударом скажи или подумай Господи, со вторым Иисусе, с третьим Христе, с четвертым помилуй и с пятым мя, и повторяй сие многократно. Тебе это удобно, ибо начало и подготовка к сердечной молитве у тебя уже есть. Потом как к сему попривыкнешь, то начинай вводить и изводить всю Иисусову молитву в сердце вместе с дыханием, как учат отцы, то есть втягивая в себя воздух, скажи, вообрази: Господи Иисусе Христе, а испуская из себя: помилуй мя!

Занимайся сим почаще и побольше, и ты в скором времени почувствуешь тонкую н приятную боль в сердце, потом будет являться в нем теплота и растеплевание. Так, при помощи Божией, достигнешь ты самодействия услаждающей внутренней молитвы сердца. Но при сем всемерно остерегайся от представлений в уме, и являющихся каких-либо видов. Не принимай вовсе никаких воображений; ибо св. отцы крепко заповедуют при внутренней молитве сохранять безвидие, дабы не попасть в прелесть.

Слепой, выслушавши все это со вниманием, начал с усердием действовать по показанному способу, и по ночам, когда мы останавливались на ночлегах, он преимущественно сим занимался подолгу. Дней через пять он начал чувствовать сильную теплоту и несказанную приятность в сердце, а притом и великую охоту беспрестанно заниматься сею молитвою, которая и открывала в нем любовь ко Иисусу Христу. По временам он начал видеть свет, хотя никаких предметов и вещей не замечал в оном; иногда представлялось ему, когда он входил в сердце, что как бы сильный пламень зажженной свечи вспыхивал сладостно внутри сердца и выбрасываясь чрез горло наружу, освещал его; и он при сем пламени мог видеть даже и отдаленные вещи, как и случилось однажды.

Шли мы лесом, и он с молчанием углублен был весь в молитву. Вдруг он сказал мне: как жалко! Горит уже церковь, вот упала и, колокольня. Я сказал ему: перестань воображать пустое, это тебе искушение, надо все мечты скорее отвергать. Как можно видеть, что делается в городе? Мы от него еще за 12 верст. Он послушался, продолжал молиться и замолчал. К вечеру пришли мы в город, и я действительно увидел несколько сгоревших домов и упавшую колокольню, которая построена была на деревянных сваях, и людей, толпящихся около и удивляющихся, как упавшая колокольня никого не задавила.

По соображению моему, все это несчастие произошло в то самое время, когда говорил мне о сем слепой. Вот он и начал мне говорить: ты сказал, что видение то мое было пустое, а вот оно так и есть. Как не благодарить, и как не любить Господа Иисуса Христа, который открывает благодать свою и грешникам, и слепцам, и неразумным! Благодарю и тебя, что ты меня научил сердечному действию.

Я сказал ему: Иисуса Христа любить люби, и благодарить благодари; но принимать разные видения за непосредственные откровения благодати остерегайся; ибо сие часто может случаться и естественно, по порядку вещей. Душа человеческая относительно не связана местом и веществом. Она может видеть и во тьме, и весьма отдаленное, как вблизи происходящее. Только мы не даем силы и ходу сей способности душевной, и подавляем ее или узами одебелевшего нашего тела, или запутанностью наших мыслей и рассеянных помыслов. А когда мы сосредоточиваемся в самих себе, отвлекаемся от всего окрестного и утончаемся в уме, тогда душа входит в свое назначение и действует в высшей степени, так это дело естественное. Я слыхал от покойного моего старца, что и не молитвенные люди, а или способные к тому, или болезненные, в самой темной комнате видят свет, как он исходит из всех вещей, различают предметы, ощущают своего двойника и проникают в мысли другого. А что при сердечной молитве происходит прямо от благодати Божией, то так насладительно, что никакой язык изрещи не может, и ни к чему вещественному применить и ничему уподобить того нельзя; все чувственное низко в сравнении с сладостными ощущениями благодати в сердце. Мой слепой внял сему с усердием, и еще более стал смиренным; молитва в сердце его развивалась более и более и несказанно его услаждала.

Я радовался сему от всей души и усердно благодарил Бога, что Он сподобил меня видеть такого благословенного раба своего.

Наконец дошли мы до Тобольска, я привел его в богадельню, оставил там и, любезно простившись, пошел в путь свой далее.

С месяц шел я потихоньку и глубоко чувствовал, как назидательны и поощрительны бывают добрые живые примеры; часто читывал Добротолюбие, и поверял все то, что я говорил слепому молитвеннику. Его поучительный пример воспламенил во мне ревность, признательность и любовь к Господу, молитва сердца столько меня услаждала, что я не полагал, есть ли кто счастливее меня на земле, и недоумевал, какое может быть большее и лучшее наслаждение в царствии небесном. Не токмо чувствовал сие внутрь души моей, но все и наружное представлялось мне в восхитительном виде, и все влекло к любви и благодарению Бога; люди, дерева, растения, животные, все было мне как родное, на всем я находил изображение имени Иисуса Христа. Иногда чувствовал такую легкость, как бы не имел тела, и не шел, а как бы отрадно плыл по воздуху; иногда входил весь сам в себя и ясно видел все мои внутренности, удивляясь премудрому составу человеческого тела; иногда чувствовал такую радость, как будто сделан я царем и при всех таковых утешениях желал, когда бы Бог дал поскорее умереть и изливаться в благодарности у подножия Его в мире духов.

Видно, я неумеренно наслаждался сими ощущениями что ли, или уже так было попущение воли Божией, но по некотором времени я почувствовал в сердце какой-то трепет и страх. Не было бы мне, подумал я, опять какой беды или напасти, подобно как за ту девку, которую я научил Иисусовой молитве в часовне. Помыслы надвигались на меня тучею и я вспомнил при сем слова препод. Иоанна карпафийского, который говорит, что часто учивший предается в бесчестие и терпит напасти и искушения за пользовавшихся от него духовно. Поборовшись с сими помыслами, я усугубил молитву, которою отогнал их совершенно, и ободрившись сказал в себе: да будет воля Божия! готов все терпеть, что ни пошлет мне Иисус Христос за мое окаянство и гордостный нрав. Да и те, которым я недавно открыл тайну сердечного входа и внутренней молитвы, были и прежде моей с ними встречи приуготовлены непосредственным тайноучением Божиим. Успокоившись сим, я опять пошел с утешением и молитвою и радовался более прежнего.

Дня два было дождливое время, и дорога так разгрязла, что едва можно было вытаскивать из грязи ноги, шел я степью, и верст 15 ни одного не встречал селения; наконец, под вечер увидел у самой дороги один двор, обрадовался и подумал: вот здесь попрошусь отдохнуть и переночую, а завтра поутру, что Бог даст: может и погода будет получше.

Подошедши, увидел хмельного старика в солдатской шинели, сидевшего у одного двора на завалине, и поклонился ему, да и говорю: нельзя ли у кого попроситься здесь переночевать? Кто может пустить, кроме меня? закричал старик, я здесь главный! Это почтовая станция, а я смотритель. Так позвольте, батюшка, мне ночевать у вас! А паспорт у тебя есть? подавай законный вид на лицо. Я дал ему свой паспорт, а он держит его в руках, да опять спрашивает: где же паспорт?

У вас в руках, ответил я. Ну, пойдем в избу. Смотритель надел очки, прочел и говорит: точно вид законный, ночуй; я ведь добрый человек; вот, поднесу тебе и чарку. От роду не пью, ответил я. Ну, так наплевать, по крайней мере, с нами поужинай. Сели за стол, он, да кухарка, молодая баба тоже довольно выпивши, и меня посадили с собой. Во все время ужина они бранились, укоряли друг друга, а под конец и подрались. Смотритель ушел в сени спать в чулан, а кухарка начала убираться, перемывать чашки да ложки, и доругивала своего старика.

Я, посидевши, подумал, что не скоро она угомонится, да и сказал ей: где бы, матушка, мне уснуть? Я очень устал с дороги. Вот я тебе постелю, батюшка, и, приставивши скамейку к лавке у переднего окна, постлала войлок и положила изголовье. Я лег, да и закрыл глаза, как будто сплю. Долго еще колобродила кухарка; наконец, убралась, погасила огонь, и подошла ко мне. Вдруг все окошко, бывшее в переднем углу, рама, стекла и осколки косяков, разлетевшись в дребезги, посыпались с ужасным треском, вся изба потряслась, а за окном раздался болезненный стон, крик и барахтанье. Баба в испуге отскочила на средину пола, и грохнулась на пол. Я вскочил без памяти, думая, что земля разверзлась подо мною.

Вот вижу два ямщика внесли в избу человека, всего в крови, так что и лица его не было видно. Сие еще более привело меня в ужас. Это был фельдъегерь, скакавший переменить здесь лошадей. Ямщик его, не потрафивши верно завернуть в ворота, дышлом вышиб окно, а как перед избою была канава, то бричка опрокинулась, и фельдъегерь, упавши, глубоко расцарапал себе голову об заостренный кол, коим была укреплена завалина. Фельдъегерь потребовал воды, да вина, промыть себе рану, примочил вином, и сам выпил стакан, да и крикнул: лошадей! Я стал около его, сказав: как вам, батюшка, с такою болью ехать-то? Фельдъегерю некогда быть больным, ответил он, и поскакал. Бабу ямщики оттащили к печи в угол без чувств, накрыли рогожкой, сказавши: это ей притча приключилась от испуга; она прочухается.

А смотритель опохмелился, и опять пошел досыпать.

Остался я один.

Вскоре баба встала и начала ходить из угла в угол, как шальная, наконец, ушла из избы. Я, помолившись, почувствовал ослабление в силах, и перед светом немного заснул.

Поутру, простившись с смотрителем, я отправился, шел и воссылал молитву мою с верою, упованием и благодарением к Отцу щедрот и всякого утешения, избавившему меня от близкой беды.

Чрез шесть лет после сего происшествия, проходя мимо одного женского монастыря, я зашел в церковь помолиться. Странноприимная игуменья взяла меня к себе после обедни, и велела подать чаю. Вдруг приехали к ней неожиданно гости; она вышла к ним, а меня оставила с монахинями, ее келейницами. Смиренная монахиня, разливавшая чай, возбудила во мне любопытство спросить: давно ли вы, матушка, в сей обители? Пять лет, ответила она; меня безумную привели сюда, и Бог здесь помиловал. Вот матушка игуменья оставила меня у себя при келии и постригла. От чего же вам случилось безумие? спросил я.

От испугу. Я нанималась на такой-то станции, и ночью во время сна лошади вышибли окно, я, испугавшись, сошла с ума. Меня целый год родственники водили по святым местам, и вот я здесь только исцелилась. Услышавши это, я возрадовался душою я прославил Бога, мудро вся на пользу строющего.

Много было еще разных случаев, обратясь к своему отцу, сказал я. Если по порядку рассказывать-то, то и в трое суток не переговоришь всего. Разве еще один случай рассказать.

В ясный летний день увидел я кладбище близ дороги, или так называемый погост, т. е. церковь, да одни священно-служительские дома. Был благовест к обедне; и я пошел туда. Шли туда же и окрестные люди; а иные, не доходя церкви, сидели на траве и, видя меня, поспешно шедшего, говорили мне: не спеши; еще настоишься вволю, покуда начнется служба; здесь служат очень долго, священник-то больной, да такой мешкотный. Действительно, служба шла очень долго; священник молодой, но прехудой и бледный, действовал очень медленно, впрочем, очень благоговейно и с чувством в конце обедни сказал прекрасную понятную проповедь о способах приобретения любви к Богу.

Священник позвал меня к себе и оставил пообедать. За столом я сказал ему: как вы, батюшка, благоговейно, да долго служите! Да, ответил он, хоть это прихожанам-то и не нравится и ропщут, но нечего делать; ибо я люблю всякое молитвенное слово прежде размыслить, и насладиться им, да тогда уже и произносить гласно, а то без внутреннего ощущения и сочувствия всякое произнесенное слово будет и для самого, и для других бесполезно; дело все во внутренней жизни и внимательной молитве! А как мало, промолвил он, занимаются внутренним деланием! Это от того, что не хотят, не брегут о духовном, внутреннем просвещении, сказал священник. Я опять спросил: да как же достичь-то его? Это кажется очень мудрено. Нимало; чтобы просветиться духовно и быть внимательным и внутренним человеком, следует взять один какой-нибудь текст из св.

писания, и как можно дольше держать на нем одном все внимание и размышление, и откроется свет разумения. Также должно поступать и при молитве: если хочешь, чтобы она была чиста, правильна и усладительна, для сего следует выбрать какую либо краткую, из малых слов, но сильных, состоящую молитву, и повторять ее многократно и подолгу, и тогда ощутишь вкус к молитве. Очень мне понравилось сие наставление священника, как оно деятельно и просто, но вместе глубоко и премудро! Я умственно благодарил Бога, что Он показал мне такого истинного пастыря церкви своей.

По окончании стола, священник сказал мне: ты после обеда усни, а я займусь чтением Слова Божня, да приготовлением к завтрему проповеди. Вот я и вышел в кухню; там никого не было, одна престарая старуха сидела, сгорбившись, в углу, да кашляла. Я сел под окошечко, вынул из сумки мое Добротолюбие, да и стал читать потихоньку про себя; наконец прислушался, что сидевшая в углу старушка беспрестанно шепчет Иисусову молитву; я возрадовался, услыша часто изрекаемое святейшее имя Господне, и начал ей говорить: как это хорошо, матушка, что ты все творишь молитву! Это самое христианское спасительное дело. Да, батюшка, ответила она, на старости моих лет только и радости, что Господи прости! Давно ли же ты так привыкла молиться? С малых лет, батюшка; да без этого мне и быть нельзя, ибо Иисусова молитва избавила меня от погибели и смерти. Как же это?

Расскажи, пожалуйста, во славу Божию и в прославление благодатной силы Иисусовой молитвы. Я убрал в сумку Добротолюбие, сел к ней поближе, и она начала рассказывать:

Я была девка молодая и красивая; родители сговорили меня замуж: только бы завтра быть свадьбе, жених шел к нам, и вдруг не дошедши шагов десяти, пал и умер, ни разу не дохнувши! Я так сего испугалась, что вовсе отказалась от замужества и решилась жить в девстве да ходить по святым местам молиться Богу. Однакож, одна пускаться в путь боялась, как бы по молодости моей не обругали меня злые люди. Вот знакомая мне странница-старуха научила меня, чтоб, где бы ни шла я по дороге, все беспрестанно творила Иисусову молитву, и крепко заверила, что при сей молитве никакого несчастия не может случиться в пути. Я сему поверила, и точно ходила все благополучно, даже и в отдаленные святые места; мне родители давали на сие деньги.

Под старость я сделалась больна и вот здешний батюшка по милости своей меня держит и кормит.

С наслаждением слушая это, я не знал, как благодарить Бога за сей день, открывший мне такие назидательные примеры. Потом испросив благословение доброго и благоговейного священника, я пошел в путь мой радуясь.

А вот не слишком давно, когда я шел сюда чрез Казанскую губернию, еще случилось мне узнать, как сила молитвы во имя Иисуса Христа ясно и живо открывается и в бессознательно занимающихся ею, и как частость и продолжительность молитвы есть верный и кратчайший путь к достижению благих плодов молитвы. Случилось мне однажды ночевать в татарском селении. Я, вошедши в оное, увидел под окном одной хаты повозку и кучера русского; лошади кормились около повозки. Обрадовавшись этому, я вознамерился попроситься на ночлег тут же, думая, что, по крайней мере, ночую вместе с христианами. Подошел, да и спросил кучера, кто едет? Он ответил, что барин проезжает из Казани в Крым. В то время, как мы говорили с кучером, барин, отвернувши кожу, выглянул из повозки, посмотрел на меня, да и говорит: я и сам здесь ночую, но не пошел в хату, потому что у татар очень дрянно и я решился остаться на ночь в повозке. Потом барин вышел прогуляться, - вечер был хороший, - и мы разговорились.

Между многими расспросами, он пересказал мне и про себя вот что: до шестидесяти пяти лет я служил во флоте капитаном первого ранга; под старость напала на меня неизлечимая болезнь - подагра, и я, вышедши в отставку, жил в Крыму на хуторе моей жены, почти постоянно больной. Жена моя была взбалмошная, рассеянного характера, и великая картежница. Ей скучно стало при мне больном жить; и она, кинувши меня, уехала в Казань к дочери нашей, которая туда по случаю выдана за служащего чиновника; обобрала меня кругом, даже увезла с собою и дворовых людей, а при мне оставила только восьмилетнего мальчишку, моего крестника.

Так я и жил один года три. Служивший мне мальчик был с быстрыми способностями и все домашние дела мои исправлял, убирал комнату, топил печь, варил мне кашицу, грел самовар. Но при всем этом он был чрезвычайно резв и неумолкаемый шалун, беспрестанно бегал, стучал, кричал, резвился и потому весьма меня беспокоил; а я по болезни, да и от скуки, всегда любил читать духовное. У меня была прекрасная книга Григория Паламы об Иисусовой молитве: я почти беспрестанно читал ее, да понемногу творил и молитву. Мешал мне мой мальчик, и никакие угрозы и наказания не воздерживали его от шалостей. Вот я и придумал такое средство: стал сажать его у себя в комнате на скамеечку, приказывая, чтобы он беспрестанно говорил Иисусову молитву. Это сначала ему чрезвычайно не понравилось, и он всячески от сего уклонялся и почасту умолкал.

Я, чтобы заставить его исполнять мое приказание, клал возле себя розгу. Когда он говорил молитву, я спокойно читал книгу, или слушал, как он произносит; но лишь только он замолчит, я показываю ему розгу, и он испугавшись опять принимался за молитву; и это меня очень успокаивало, ибо начиналась тишина в моем жилище. По некотором времени я заметил, что уже розги не нужно, мальчик стал охотнее и усерднее исполнять мое приказание; далее я усмотрел совершенную перемену в его резвом характере, он стал тих и молчалив, и домашние работы отправлял успешнее. Это меня порадовало, и я начал более давать ему свободы. Наконец, что вышло? Он так привык к молитве, что почти всегда и при всяком деле творил ее без всякого моего понуждения. Когда я спрашивал его об этом, он отвечал, что непреодолимо ему хочется всегда творить молитву. Что же ты при сем чувствуешь?

Ничего, только и чувствую, что мне бывает хорошо, когда говорю молитву. Да как же, хорошо? Не знаю, как сказать. Весело, что-ли? Да, весело.

Ему было уже 12 лет, как началась в Крыму война, я уехал к дочери в Казань, и его взял с собой. Здесь поместили его в кухне с прочими людьми, и он от этого очень скучал и жаловался мне, что люди, играя и шаля между собою, приступили и к нему, и смеялись над ним, и сим мешали ему заниматься молитвою. Наконец, месяца через три он вошел ко мне, да и говорит: я уйду домой; мне здесь нестерпимо скучно я шумно. Я сказал ему: как можно тебе одному идти в такую даль и в зимнее время? Дожидайся когда я поеду тогда и тебя возьму. На другой день пропал мой мальчик. Везде посылали искать, но нигде его не нашли. Наконец, я получаю из Крыма от людей, оставшихся в нашем хуторе, письмо, что оный мальчик, 4 числа апреля, на второй день Пасхи найден мертвым в пустом моем доме.

Он лежал на полу в моей комнате благообразно, сложивши руки на груди, картуз под головою и в том самом холодном сюртучке, в котором ходил у меня и ушел. Так и похоронили его в моем саду. Получивши это известие, я чрезвычайно удивлялся, каким образом так скоро добрался мальчик до хутора. Он ушел 26 февраля, а 4 апреля найден. В один месяц перейти около трех тысяч верст, дай Бог и на лошадях. Ведь придется верст по сто в день. А притом в холодной одежде, без паспорта и без копейки денег. Положим, что может быть, кто-нибудь и подвозил его по дороге, но и это все не без особенного промысла и попечения о нем Божия.

Вот мальчик мой, сказал, наконец, барин, вкусил плод молитвы, а я и на старости лет моих еще не пришел в его меру.

После сего я стал говорить барину: прекрасная, батюшка, книга преподобного Григория Паламы, которую вы изволили читать, я ее знаю. Но в ней все больше об устной токмо Иисусовой молитве рассуждается, а прочтите-ка вы книгу под названием Добротолюбие; там найдете полную и совершенную науку, как достигнуть и духовной Иисусовой молитвы в уме и сердце и вкусить сладчайший плод ее; при сем я показал ему мое Добротолюбие. Он, я заметил, с удовольствием принял совет мой и обещался достать себе таковую книгу.

Боже мой, размышлял я сам в себе, каких дивных явлений силы Божией не бывает от сей молитвы! И как мудро и поучительно сие происшествие; мальчика розга научила молитве, да еще и послужила средством к утешению! Не те же ли розги Божии наши скорби и напасти, встречаемые на молитвенном пути? А потому, чего же мы боимся и смущаемся, когда показывает нам их рука Отца нашего небесного, исполненного беспредельной любви, и когда сии розги научают нас прилежнее поучаться молитве и ведут нас к утешению неизреченному?

Кончив эти рассказы, я сказал отцу своему духовному: Простите меня, Бога ради, я уже много заболтался, а святые отцы беседу, хотя и духовную, но неумеренную, называют празднословием. Мне пора идти проведать моего спутника иерусалимского. Помолитесь о мне, окаянном грешнике, чтобы Господь, по великому милосердию своему устроил путь мой во благое.

Вседушно желаю, возлюбленный о Господе брат, ответил он, да любвеобильная благодать Божия осеняет путь твой и сопутствует с тобою, как ангел Рафаил с Товиею!

Scripture echoes

↩Phil.2.13 — For God is the one working in you, both to desire and to work for his good pleasure.
↩Heb.13.2;Matt.10.40-Matt.10.41 — Do not neglect hospitality, for through it some have entertained angels without knowing it. Matt.10.40 — The one who receives you receives me, and the one who receives me receives the one who sent me. Matt.10.41 — Whoever receives a prophet because he is a prophet will receive a prophet's reward, and whoever receives a righteous person because he is a righteous person will receive a righteous person's reward.
↩Matt.25.40 — And the King will answer them, 'Truly I tell you, as you did it to one of the least of these my brothers, you did it to me.'
↩Lev.19.18;Matt.22.39;Mark.12.31 — You shall not take vengeance or bear a grudge against the sons of your people, but you shall love your neighbor as yourself. I am the LORD. Matt.22.39 — And a second is like it: You shall love your neighbor as yourself. Mark.12.31 — The second is this: You shall love your neighbor as yourself. There is no other commandment greater than these.
↩Matt.25.40 — And the King will answer them, 'Truly I tell you, as you did it to one of the least of these my brothers, you did it to me.'
↩Mark.4.11;Luke.8.10;Matt.13.11 — And he said to them, "To you has been given the mystery of the kingdom of God, but to those outside, all things come in parables." Luke.8.10 — And he said to them, "To you it has been given to know the mysteries of the kingdom of God, but to the rest, in parables, so that seeing they may not see, and hearing they may not understand." Matt.13.11 — He answered them, 'To you it has been given to know the mysteries of the kingdom of heaven, but to them it has not been given.'
↩Luke.8.14;Mark.4.19 — Now the seed that fell among thorns—these are the ones who have heard, but as they go on their way they are choked by the cares, riches, and pleasures of life, and they do not bear fruit to maturity. Mark.4.19 — and the worries of this age, and the deceitfulness of wealth, and the desires for other things enter in and choke the word, and it becomes unfruitful.
↩Matt.16.26;Mark.8.36 — For what will it benefit a person if they gain the whole world but forfeit their life? Or what will a person give in exchange for their life? Mark.8.36 — For what does it profit a man to gain the whole world and forfeit his soul?
↩Job.19.20;Lam.4.8;Ps.102.5 — My bones cling to my skin and to my flesh, and I have escaped by the skin of my teeth. Lam.4.8 — Their appearance is blacker than soot; they are not recognized in the streets. Their skin has shriveled on their bones; it has become dry like wood. Ps.102.5 — My heart is struck down like grass, and it has withered, for I have forgotten to eat my bread.
↩1Tim.2.5 — For there is one God and one mediator between God and humankind, the man Christ Jesus,
↩Matt.28.19 — Go therefore and make disciples of all nations, baptizing them in the name of the Father and of the Son and of the Holy Spirit.
↩Matt.25.40 — And the King will answer them, 'Truly I tell you, as you did it to one of the least of these my brothers, you did it to me.'
↩2Thess.3.8-2Thess.3.12 — nor did we eat bread from anyone for free, but in toil and hardship, working night and day, so as not to burden any of you. 2Thess.3.9 — not because we do not have the right, but in order to offer ourselves as a model for you to imitate. 2Thess.3.10 — For even when we were with you, this we commanded you: if anyone is not willing to work, neither let him eat. 2Thess.3.11 — For we hear that some among you are walking in a disorderly manner, not working at all, but being busybodies. 2Thess.3.12 — Now such persons we command and urge in the Lord Jesus Christ to work quietly and eat their own bread.
↩Matt.5.45 — so that you may become sons of your Father who is in heaven, for he makes his sun rise on the evil and on the good, and sends rain on the righteous and on the unrighteous.
↩1Thess.5.17 — Pray without ceasing.
↩1Thess.5.17 — Pray without ceasing.
↩Rom.8.28 — And we know that for those who love God, all things work together for good — for those who are called according to his purpose.
↩1Thess.5.17 — Pray without ceasing.
↩John.14.13-John.14.14;Acts.4.10-Acts.4.12 — And whatever you ask in my name, this I will do, so that the Father may be glorified in the Son. John.14.14 — If you ask me anything in my name, I will do it. Acts.4.10 — Let it be known to all of you and to all the people of Israel that by the name of Jesus Christ of Nazareth, whom you crucified, whom God raised from the dead — by him this man stands before you healed. Acts.4.11 — This is the stone that was rejected by you builders, which has become the cornerstone. Acts.4.12 — And there is salvation in no one else; for there is no other name under heaven given among men by which we must be saved.
↩Prov.3.11-Prov.3.12;Heb.12.5-Heb.12.11;Ps.23.4 — My son, do not despise the discipline of the LORD, and do not resent his rebuke. Prov.3.12 — For the LORD reproves the one he loves, as a father delights in his son. Heb.12.5 — And you have forgotten the exhortation that addresses you as sons: "My son, do not regard lightly the discipline of the Lord, nor lose heart when you are reproved by him;" Heb.12.6 — For the Lord disciplines the one he loves, and he scourges every son whom he receives. Heb.12.7 — Endure for discipline; God is treating you as sons. For what son is there whom his father does not discipline? Heb.12.8 — But if you are without discipline—something all have come to share in—then you are illegitimate children and not sons. Heb.12.9 — Furthermore, we had earthly fathers who disciplined us, and we respected them. Shall we not much more be subject to the Father of spirits and live? Heb.12.10 — For they disciplined us for a few days as seemed best to them, but he disciplines us for our good, that we may share in his holiness. Heb.12.11 — Now all discipline for the present does not seem to be joyful but grievous, yet afterward it yields the peaceful fruit of righteousness to those who have been trained by it. Ps.23.4 — Even though I walk through the valley of the shadow of death, I will fear no evil, for you are with me; your rod and your staff — they comfort me.
↩Matt.6.9 — Pray then like this: Our Father in heaven, hallowed be your name.
↩1Pet.1.8;2Cor.1.3-2Cor.1.5 — Though you have not seen him, you love him; and though you do not see him now, you believe in him and rejoice with inexpressible and glorious joy. 2Cor.1.3 — Blessed be the God and Father of our Lord Jesus Christ, the Father of mercies and God of all comfort, 2Cor.1.4 — who comforts us in all our affliction, so that we may be able to comfort those who are in any affliction, with the comfort with which we ourselves are comforted by God. 2Cor.1.5 — For just as the sufferings of Christ overflow to us, so also through Christ our comfort overflows.

Notes

1 ↩«Бог с тобой и с ним» is a mild blessing-dismissal: not a curse, but a polite way of declining the offer while wishing them well.
2 ↩«по обещанию» here means a pilgrimage vow/promise, not a casual plan; «повадно» = comfortable, convenient, easy to get along with on the road.
3 ↩мещанин: 19th-c. Russian social class of townsfolk; rendered 'local townsman' rather than the later pejorative sense of 'philistine'.
4 ↩ее is singular feminine (likely телега, or the outfit taken as one); sense is sale of the horse-and-cart at Odessa.
5 ↩ко гробу Господню: traditional Orthodox pilgrimage destination, the Holy Sepulchre / Tomb of the Lord in Jerusalem.
6 ↩«С шуией и десной» is Church Slavonic for left and right; in ascetical usage the left side is open vice/vanity, the right side subtler distraction by seemingly good thoughts.
7 ↩«Десное крадение» is a hesychastic technical term: theft or pilfering from the right—distraction by apparently good or edifying thoughts that draw the soul away from pure prayer.
8 ↩«Безвидная молитва сердца» is the formless/imageless prayer of the heart in the hesychastic tradition—pure attention without images, visions, or discursive thought.
9 ↩Source reads «ко времю»; treated as «ко времени» ('just in time').
10 ↩Source reads «буду спать и доволен». Rendered as the stock sense «сыт и доволен» ('full and content'), which fits the food context better than literal 'sleep'; if the printed form is intentional, the sense would be closer to 'I'll sleep easy and be content'.
11 ↩поповы дети: colloquial Russian for an Orthodox parish priest's (pop's) children, not a Protestant 'pastor'.
12 ↩нищенькой: affectionate diminutive of нищий (beggar/pauper), in a child's voice; not a harsh insult.
13 ↩Милости прошу is a conventional hostess formula of welcome/invitation (lit. 'I beg your favor'); rendered as natural spoken hospitality rather than a petition for mercy.
14 ↩страннолюбие is the traditional Christian term for hospitality to travelers/strangers (cf. philoxenia); rendered as 'Gospel hospitality to strangers' to keep both the evangelical and traveler-hosting sense of евангельское страннолюбие.
15 ↩возвращению внутрь names the hesychastic turn of attention into the heart; 'turn back inward' keeps that interior-recollection sense without technical jargon.
16 ↩«Боже тебя сохрани уходить» is idiomatic: not a formal prayer-blessing, but 'God preserve you from going / heaven forbid you leave.'
17 ↩«служит по выборам судьею в уездном суде» rendered as elected district-court judge (Imperial Russian uezd court).
18 ↩«у обедни» rendered as 'at the liturgy' (Orthodox Divine Liturgy / Mass). «чем Бог послал» is the hospitality idiom 'whatever God has provided/sent.' «нищих Христовых братии» kept as 'poor brothers of Christ.'
19 ↩образная комната: a domestic room set aside for icons and prayer; rendered as 'icon room' rather than a generic spare room.
20 ↩схимница: a nun who has received the great schema (great habit), the highest Orthodox monastic rank; rendered schemanun to keep the technical sense.
21 ↩Иоанна Лествичника: St. John Climacus (John of the Ladder), author of The Ladder of Divine Ascent; книжку is a diminutive, kept as 'little book'.
22 ↩«Они мне сестры» is not blood kinship but the lady's deliberate treatment of her married servants as sisters; keep the familial register rather than flattening to 'employees' or 'staff'.
23 ↩безмолвие is rendered as silence: the deliberate quiet of hesychastic practice, not mere wordlessness. поклонился в ноги is a full prostration of respect, not a casual bow.
24 ↩на вскрытии почивают: the relics rest open (not sealed in a closed tomb), available for veneration—hence "uncovered" rather than merely "buried" or "kept."
25 ↩«Определилась в монастырь» = entered/settled into a monastery as a vowed resident; «келья» kept as the monastic cell she built for herself.
26 ↩Sentence ends mid-abbreviation «т.» of «т.е.» (that is); sense completed in s4–s5.
27 ↩Standalone «е.» completes the split abbreviation «т.е.» begun in s3.
28 ↩«Нищим Христовым братиям» rendered as «Christ's poor brothers» to keep the traditional Christian identification of the poor with Christ.
29 ↩«Нищеприемница» = almshouse / hospice for the needy; rendered «house for the poor» for plain modern English.
30 ↩барин rendered as 'master of the house' (landed gentleman); context is a rural landowner, not a servant's master alone.
31 ↩келью (cell) is kept: the landowner speaks of his study in monastic terms, asking a pilgrim's blessing on it.
32 ↩надоела = has tired/wearied you by constant attention; playful affection, not contempt.
33 ↩батюшка kept as 'father' — respectful address to a lay elder in this religious narrative, not necessarily a priest.
34 ↩охотник читать is idiomatic for someone keenly fond of reading, not a literal 'hunter'.
35 ↩Source reads «богословских н философских»; treated as intended «и философских» ('and philosophical').
36 ↩четь-миней kept as Cheti-Minei (the Russian menology / yearly cycle of saints' lives).
37 ↩"лукошко, все серебряное" is rendered as a silver basket (ornamental serving basket). "сухих, словно пирожков" are dry pastry-like cakes the pilgrim had never eaten.
38 ↩дух старца / мой дух: rendered as spirit/spirit to keep the interior spiritual sense; not psychological 'mood'.
39 ↩Sentence is cut mid-phrase at у св.; completed in s7 (отцов...).
40 ↩умозрительное, таинственное: contemplative/noetic and mystical (not merely 'speculative' in the modern pejorative sense).
41 ↩Source has «е воспоминать»; translated as «и воспоминать» (and to remember), the only sense that fits the syntax. Likely a typo or OCR error for и.
42 ↩«самодействующей молитвою» rendered as 'self-acting prayer' (prayer of the heart that operates of itself), the usual hesychast sense in this work.
43 ↩«богомыслием» rendered as 'contemplation of God' (thinking on God / divine meditation), not mere intellectual theology.
44 ↩батюшка is a familiar respectful address; here the pilgrim speaks to the gentleman (барин), not to clergy, so 'sir' is used rather than 'Father'.
45 ↩Source sentence is split mid-phrase at the abbreviation св. before отцы, which continues in s6.
46 ↩отшельников мира rendered as 'hermits who renounce the world,' contrasting with мирян (laypeople); not 'people of the world' in the secular sense.
47 ↩Standalone source fragment «е.» is the second half of the abbreviation «т.е.» (that is / namely), split from s3 and introducing s5.
48 ↩The narrator’s parenthesis notes that the gentleman likely means John of Damascus, though the Philokalia passage just read was by Peter of Damascus.
49 ↩Акафист Иисусу Сладчайшему: traditional Orthodox Akathist hymn titled to Jesus the Sweetest (Sweetest Jesus); kept the liturgical name Akathist and the conventional title Sweetest Jesus.
50 ↩онучи: traditional Russian peasant foot-cloths/wraps worn instead of stockings; rendered 'foot-cloths' for historical specificity.
51 ↩Source spacing 'при несла' read as intended 'принесла' ('brought').
52 ↩опорочки: worn little shoes; башмаки worn поверх сапогов: large overshoes/galoshes worn over boots.
53 ↩Russian юродство names the Orthodox practice of holy foolishness (foolishness for Christ's sake), not mere silliness or play-acting in the modern sense.
54 ↩Source reads «мое происхождение к никогда не думал»; most plausible intended reading is «мое происхождение, и никогда не думал» ('my origins, and I never thought'). Translated from that corrected sense.
55 ↩старец rendered as 'elder' (spiritual elder / starets); богомудрый as 'God-wise'.
56 ↩умиляться / umilenie: tender, grace-touched softening of the heart; rendered with 'compunction' to keep the durable devotional sense rather than mere emotion.
57 ↩паспорт отставного солдата: Imperial Russian identity papers for a retired/discharged soldier, not a modern travel passport.
58 ↩нищеприемница: house/shelter for receiving the poor (almshouse). беседка: garden pavilion/summerhouse, not a mere gazebo chat-spot.
59 ↩особоровать = administer Orthodox soborovanie (anointing of the sick). Rendered as 'anoint him' to keep sacramental force without archaism.
60 ↩«рассеянную жизнь» rendered as «dissipated life» to keep the moral force of a scattered, pleasure-driven existence; «frivolous» or «worldly» would also fit.
61 ↩«азарт» here is heat of temper/passion, not gambling excitement; rendered as «rage».
62 ↩«воспаление в голове» kept as period medical phrasing («inflammation in the head»); modern clinical equivalents (e.g. meningitis, encephalitis) would over-specify.
63 ↩«это с рук сошло» is idiomatic: «it went unpunished / I got away with it».
64 ↩«бессовестный» rendered as «Shameless man» to keep the charge of a deadened conscience; «You man without conscience» is also possible.
65 ↩Source reads «в заклял»; sense requires «и заклял» ('and I bound myself / vowed'). Translated as 'and bound myself'.
66 ↩Source has an odd colon in «ушел: из моей родины»; sense is continuous: secretly left my homeland.
67 ↩«Христовым именем прокармливал себя» is the traditional Russian alms-begging formula 'for Christ's sake' / 'in the name of Christ,' not a claim to feed by miraculous power.
68 ↩Ходатай rendered as Mediator (Christ the Intercessor/Advocate), the natural theological sense in this conversion narrative.
69 ↩списочек с его завещания: a small written copy/extract of the will, not merely an abstract 'list'.
70 ↩чувствительного сына: rendered as 'feeling son' (tender-hearted, responsive to kindness), not modern sentimental 'sensitive'.
71 ↩Russian «странных» / «странничестве» can mean strangers or wanderers/pilgrims; rendered as stranger/wandering to keep the pilgrim-work sense without over-theologizing.
72 ↩батюшка is warm respectful address; rendered as 'sir' for a lay gentleman (барин), not as a priestly title.
73 ↩Source has «с тек уговором»; translated as the expected «с тем уговором» ('on this condition').
74 ↩Russian «в ограде ограждения вашего» is a doubled enclosure/protection image; rendered as 'within the shelter of your protection' to keep the sense of a guarded fold of care (the hospice community) without archaic stiffness.
75 ↩Russian алтарь here means the sanctuary behind the iconostasis, not only the altar table; алтарное окно is the window through which the laity could see the elevation of the Holy Gifts. Sentence is split mid-phrase from s4 (св. / даров).
76 ↩Completes св. даров from the previous sentence: the Holy Gifts (Eucharistic Gifts) at their elevation.
77 ↩четьи-миней (Cheti-Minei): the Russian Orthodox monthly menologion of saints' lives for reading; круг = a complete yearly cycle/set.
78 ↩Source has «в последствии»; sense is «впоследствии» (afterward/later), the expected form.
79 ↩«покорный слуга» is a polite formula of decline (roughly 'your obedient servant' / 'count me out'), not a literal offer of service.
80 ↩«служит» here means he often celebrates the Divine Liturgy / serves as a priest, not mere household service.
81 ↩«не имеет различения вещей» is Philokalic technical language: not a failure of moral judgment, but the non-discriminating love of one who has reached true prayer.
82 ↩молитвенник here means a constant practitioner of prayer (likely the Jesus Prayer), not merely a prayer-book or a casually devout person.
83 ↩Sentence is cut mid-phrase before s6; completes as запасными св. дарами = the reserved Holy Gifts (Sacrament for the sick).
84 ↩дарами completes запасными св. дарами: the reserved Holy Gifts (Eucharistic elements kept for Communion of the sick).
85 ↩«передерживал» rendered as holding the interior flood back/restraining it; «отрадная» as consoling rather than merely pleasant, to keep the spiritual sense of the pain.
86 ↩«самодействовавшей ... молитвы» rendered as prayer that worked of itself—standard hesychast language for prayer that has become spontaneous/continuous. Sentence is truncated in the source and continues in s4 with Ephrem the Syrian.
87 ↩занятие rendered as 'practice' (devotional occupation), not mere employment; later s7 shifts to ordinary livelihood.
88 ↩цеховой is an imperial-Russian craft-guild member; 'local guild craftsman' keeps that social sense without archaizing.
89 ↩Source has «увядел»; translated as the intended «увидел» (I saw/noticed).
90 ↩колдун is folk-magic 'sorcerer/wizard,' not a neutral 'magician'; rendered as 'sorcerer' to keep the mock-accusation of charm-working.
91 ↩заговариваешь can mean 'casting a charm/spell' or 'muttering an incantation'; the household taunt treats whispered prayer as folk magic.
92 ↩одним языком means the prayer continues with tongue motion only, without visible lip movement—not silent mental prayer yet.
93 ↩Russian «темная вода» is the old folk/medical name for glaucoma (sometimes loosely used for serious eye disease leading to blindness). Kept as a calque to preserve the speaker's plain village register; a modern gloss would be glaucoma.
94 ↩«общество» here is the village commune/parish community that placed paupers; «богадельня» is an almshouse/poorhouse, not a monastery.
95 ↩«подвода» is a horse-drawn cart or wagon for transport, not a modern carriage; «господа то» is colloquial address for the gentlemen who detained him.
96 ↩Добротолюбие is rendered as Philokalia, the standard English title of the Orthodox spiritual anthology.
97 ↩Каллиста патриарха: Patriarch Callistus (Kallistos), a Philokalia author; '4 части' is Part 4 of the collection.
98 ↩Russian «сердечная молитва» and «место сердечное» are hesychast technical terms; rendered as "prayer of the heart" and "place of the heart" rather than paraphrased as mere emotion.
99 ↩«верста» left as "verst" (historical Russian distance unit, roughly 0.66 mile / 1.07 km) rather than converted, to keep the period flavor of the itinerary.
100 ↩верста (verst): Russian unit of distance, roughly two-thirds of a mile; retained as 'verst' for period color rather than converted.
101 ↩Source ends with truncated abbreviation «т.» of «т.е.» (то есть, i.e.); continued in s3–s4.
102 ↩Standalone «е.» is the second half of «т.е.» (i.e.) split across s2–s4 by source segmentation.
103 ↩жадностию here is spiritual avidity/eager hunger, not moral greed.
104 ↩The five-beat rhythm maps the Church Slavonic Jesus Prayer Господи Иисусе Христе, помилуй мя (Lord Jesus Christ, have mercy on me); мя is the archaic object form of 'me.'
105 ↩Source has «тонкую н приятную»; read as «тонкую и приятную» (subtle and pleasant).
106 ↩«Самодействие» is the hesychast sense of prayer that begins to work of itself in the heart; rendered «self-acting» to keep that technical force.
107 ↩Sentence is cut mid-phrase after abbreviated «св.»; continues in s5 as «св. отцы» (the holy fathers).
108 ↩«Безвидие» = imagelessness / freedom from forms and visions in prayer. «Прелесть» is the Orthodox technical term often left as prelest; rendered «spiritual delusion» for modern readability.
109 ↩«входил в сердце» rendered as the hesychast idiom 'entered into the heart' (interior descent of attention), not as mere emotion. The light is said to contain no objects—echoing the previous section's warning about formlessness and delusion—yet the flame is also said to let him see distant things; the next narrative section stages that claim.
110 ↩Source punctuation reads «упала и, колокольня»; translated as the intended «упала и колокольня» (“and the bell tower has fallen”).
111 ↩«Верста» retained as verst (Russian measure, about 0.66 mile / 1.07 km).
112 ↩Russian сердечному действию names the interior heart-practice of the Jesus Prayer (the heart's working), not merely emotion or ordinary kindness.
113 ↩относительно: rendered as 'relatively speaking' (not absolutely unconstrained), not as spatial 'with respect to'.
114 ↩одебелевшего: 'coarsened/thickened' body—flesh dulled and heavy. помыслов: Orthodox 'помыслы' as interior mental motions/stirrings, not merely casual ideas.
115 ↩входит в свое назначение: the soul enters its proper vocation/function, not a formal 'appointment'.
116 ↩старца rendered 'elder' (starets). способные к тому: natural gift for such perception. болезненные: the sickly/ill. двойника: double/doppelgänger sense.
117 ↩ревность rendered as spiritual zeal, not jealousy; молитва сердца kept as the technical hesychast phrase 'prayer of the heart'.
118 ↩внутренности rendered as 'inward parts' (bodily interior), matching удивляясь премудрому составу человеческого тела; not purely psychological 'inner life'.
119 ↩девку is colloquial for a young woman/girl; rendered 'girl' to keep the source's plain register without modern pejorative coloring.
120 ↩препод. is the truncated abbreviation of преподобный; the sentence continues into s4 with the saint's name.
121 ↩окаянство kept as spiritual 'wretchedness' (self-accusation before God), not modern 'damnation' language.
122 ↩сердечного входа rendered as 'the heart's entry' (hesychast entry into the heart); тайноучением as 'mystical teaching' rather than generic 'secret instruction'.
123 ↩двор: rural farmstead/homestead compound by the road (not an urban courtyard); верста kept as the period Russian distance unit.
124 ↩завалина: the traditional earthen bank/bench along the outer wall of a Russian hut; rendered as 'earthen bench'.
125 ↩батюшка: respectful folk address to an older man, not necessarily a priest; rendered as 'father'.
126 ↩законный вид на лицо: imperial Russian identity/travel document; next section treats it as the pilgrim's legal 'вид'. Rendered as 'lawful identity pass' to keep the legal force without anachronism.
127 ↩«чарка» is a small cup of spirits (typically vodka); rendered as 'a glass' for natural contemporary English.
128 ↩«наплевать» is bluntly colloquial ('spit on it' / 'who cares'); softened to 'never mind' to keep contemporary speech without slang coarseness.
129 ↩«сени» is the unheated entryway/vestibule of a peasant house; «чулан» is a small storeroom or closet off it.
130 ↩батюшка is a polite rural address to a man (not necessarily a priest); лавка is the fixed wall-bench in a peasant hut; войлок is felt used as bedding; изголовье is a headrest/pillow.
131 ↩колобродила = fussed/bustled about without clear purpose; rendered as 'bustling about' for natural contemporary sense.
132 ↩без памяти here means in a blind panic / beside oneself, not literal amnesia.
133 ↩фельдъегерь: Imperial Russian state/military courier with urgent post-road authority; rendered as 'government courier' rather than leaving the Russian title untranslated.
134 ↩завалина: the earthen bank/mound built up along the base of a peasant hut; rendered as 'earthen bank around the house'. бричка kept as 'britzka' (light open carriage).
135 ↩батюшка kept as polite rural address 'father' (not clerical office), matching the pilgrim's usual respectful speech to strangers.
136 ↩притча приключилась: folk idiom for a sudden mishap or fit that 'befell' her; not the biblical parable sense of притча. прочухается: colloquial 'she'll come around/regain her senses'.
137 ↩обедня is the Orthodox Divine Liturgy (not a generic 'mass' or mere meal); rendered as 'the liturgy'.
138 ↩келейницы are the abbess's personal cell attendants/servants among the nuns, not merely ordinary sisters.
139 ↩постригла marks monastic tonsure/reception into the habit, not a mere haircut.
140 ↩Source reads «я возрадовался душою я прославил» without an explicit connective between the two clauses; rendered as coordinated «and» (the most natural intended sense).
141 ↩погост: rural churchyard/settlement with church, cemetery, and clergy houses; kept as 'pogost' for the folk term, clarified by the following sentences.
142 ↩благовест: the peal of the church bell summoning people to service; обедня: the Divine Liturgy (Orthodox Eucharistic service).
143 ↩мешкотный: slow, dilatory, dawdling; colloquial complaint about the priest's sluggish pace.
144 ↩батюшка rendered as Father, the ordinary affectionate address for an Orthodox parish priest; служат here means celebrating the divine service, not secular serving.
145 ↩сочувствие here is not pity but inward fellow-feeling / heartfelt accord with the prayer words; rendered as heartfelt agreement.
146 ↩внутренняя жизнь kept as interior life, the standard modern rendering of this hesychastic key term.
147 ↩внутреннее делание is the classic Eastern Christian term for the ascetical-contemplative 'inner work' of the heart; rendered as interior work.
148 ↩мудрено can mean both 'difficult' and 'overly intricate/cunning'; here the pilgrim means practically hard/complicated, not clever.
149 ↩Source sentence ends mid-phrase at св. (abbreviation for священного); the continuation писания appears in PilgrimWay.1.4.86.s1. Translation stops at the section boundary without inventing the missing words.
150 ↩Continues the priest's counsel from the previous section: 'take some one text from Holy Scripture…'
151 ↩Source has «Слова Божня» (likely a typesetting slip for «Слова Божия», 'the Word of God') and dialectal «завтрему» for «завтрашнему» ('tomorrow's'). Rendered by the intended sense.
152 ↩«Добротолюбие» rendered as Philokalia, the standard English title of the work. «матушка» is the affectionate address to an elderly woman (not a monastic title).
153 ↩«Господи прости» is a short spoken prayer form, not the full Jesus Prayer formula; kept as the abbreviated petition she names as her joy.
154 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the Orthodox spiritual anthology.
155 ↩обругали can mean insult, revile, or abuse; rendered as 'abuse' for the threat feared by a young woman traveling alone.
156 ↩«отвернувши кожу» rendered as 'pulled aside the leather cover' (the carriage's leather apron/curtain). «дрянно» rendered as 'filthy' for squalid lodging conditions.
157 ↩взбалмошная can mean flighty, capricious, or unstable; рассеянного характера stresses a distracted, unfocused temperament; картежница is a habitual card-player/gambler rather than a casual player.
158 ↩дворовых людей are household servants (historically house serfs/retainers); крестник is godson. по случаю marks circumstance rather than a deliberate plan—rendered as 'as it happened'.
159 ↩Иисусова молитва rendered as the established English term Jesus Prayer (the short invocation of Jesus' name).
160 ↩весело can mean merry, cheerful, glad, or joyful; rendered as 'glad' to keep the boy's plain, unsentimental speech while marking the sweetness of prayer.
161 ↩скучал here is the older sense of pining/being wretched, not mere boredom; rendered 'miserable'.
162 ↩Normalized source reads 'скучно я шумно'; translated as the clearly intended 'скучно и шумно' (dull and noisy).
163 ↩Russian «верста» kept as «verst» (historical Russian unit, roughly 0.66 mile / 1.07 km). «дай Бог и на лошадях» is an idiomatic marvel at the feat: even with horses it would take God's help.
164 ↩Добротолюбие rendered as Philokalia, the standard English title of the collection. Устной … Иисусовой молитве = oral Jesus Prayer, contrasted with духовной … в уме и сердце = spiritual Jesus Prayer in mind and heart.
165 ↩розга rendered as 'switch' (rod used for discipline), matching the earlier story context of the boy being switched into prayer.
166 ↩спутника иерусалимского: rendered as the companion bound for Jerusalem (the Jerusalem-bound fellow traveler), not a native of Jerusalem.

The Way of a Pilgrim (Otkrovennye Rasskazy Strannika) companion

A daily portion of stillness

Chosen Portion delivers one short contemplative reading and a guided moment of silence each day — the ascent, one step at a time.

Chosen Portion is the paced doorway into this collection: it portions the dense mystical treatises into one daily reading plus guided silence, exactly as the 14-day plan teaches.

Daily bite-sized excerpts from the contemplative classics, never a wall of text
A built-in timed stillness practice that grows from 2 minutes to 10
Gentle progression through the tradition — the app remembers where you are on the ascent

Chosen Portion — Daily Prayer (free iOS app) →