SR
← The Ladder of Divine Ascent (Klimax)/Book 1 · Лествица (The Ladder of Divine Ascent), Слово 4 / Step 4: О блаженном и приснопамятном послушании (On Obedience)
Chapter 2LadderRuStep4.1.2

О разбойнике покаявшемся

The Repentant Robber

A former robber finds salvation through public confession and the wise guidance of a discerning shepherd.

When I came to a certain coenobitic monastery, I saw the awe-inspiring tribunal of a good judge and shepherd. While I was there, a robber arrived, declaring his desire to enter the monastic life. That excellent shepherd and physician ordered him to take complete rest for seven days, and only to observe how the monastery was arranged. Once the seventh day had passed, the shepherd called him in and asked him privately if he wished to stay and live with them. And when he saw that the man had agreed with complete sincerity, he asked him again what wrong he had done while living in the world. The robber immediately and with complete zeal confessed all his sins to him. Then the shepherd, testing him, said, "I want you to declare all of this before the whole brotherhood."1 But he, having truly come to hate his sin and having put all shame aside, promised without hesitation to do it, saying, "If you want, I'll do this even in the middle of Alexandria." Then the shepherd gathered all his sheep into the church—there were three hundred and thirty of them—and during the Divine Liturgy (since it was a Sunday), after the Gospel was read, he ordered this blameless, condemned man to be brought in.2 Some of the brothers dragged him along and struck him lightly; his hands were bound behind him, he wore a hair shirt, and his head was sprinkled with ashes. The sight alone horrified everyone, and they cried out in tears, for no one knew what it all meant. Then, when he was near the holy doors, that sacred and loving judge called out to him in a loud voice: "Stop, for you are not worthy to enter here."3 Struck by the shepherd’s voice as it came out to him from the sanctuary (for afterward he swore to us that it seemed to him he was hearing thunder, not a human voice), the robber fell to the ground, trembling and utterly shaken with fear. After he had thrown himself down and soaked the platform with his tears, that wonderful physician, who was working by every means for his salvation and offering everyone a pattern of salvation and genuine humility, ordered him to declare before all, in full detail, every lawless act he had committed. Trembling, he confessed his sins one after another, shocking to the ear—not only the carnal ones, done according to nature and against nature with people and animals, but also sorceries, murders, and other crimes that should neither be heard nor written down.4 Immediately after this confession, the shepherd ordered him tonsured and enrolled among the brothers. Marveling at the wisdom of this holy man, I asked him privately why he had used such a strange form of penance. "For two reasons," this true physician answered: first, so that by present shame he might free the one who confessed from future shame—and that is exactly what happened, for Brother John didn't rise from the floor until he had received forgiveness for all his sins.5 And don't doubt this: for one of the brothers who was present assured me that he saw a certain fearsome man holding a written document and a stylus; and as soon as the man on the floor uttered any of his sins, that figure erased it with his stylus.6 And rightly so; for David says: "I said, I will confess my lawlessness against myself to the Lord, and You forgave the ungodliness of my heart" (Ps.7 31:5). Second, since among my brothers there are some who have unconfessed sins, I wanted by this example to move them to confession, without which no one can receive forgiveness.

Life in the Holy Brotherhood

The author describes the communal life of the monastery, characterized by mutual love, strict discipline, and constant spiritual watchfulness.

I also saw many other things worthy of wonder and of memory in that renowned shepherd and in his flock; and I'll try to share most of this with you, for I spent no little time among them, observing their way of life, and was greatly amazed to see how these dwellers on earth imitated the inhabitants of heaven. They were bound to one another by an unbreakable bond of love; and what is even more wonderful, they lived with such love that they were free from any kind of looseness or idle talk; above all, they trained themselves never to wound their brother in any way. But if anyone was found harboring hatred toward a brother, the shepherd would send that man away, like a criminal, to a separate monastery.8 Once, a brother slandered his neighbor in front of him; this holy man immediately ordered him driven out, saying that two devils must not be allowed to remain in the monastery,9 that is,10 the visible one and the invisible one.11 Among these reverend fathers I saw things truly useful and wonderful: a brotherhood gathered and bound together in the Lord, with a marvelous practice and vision—for they so trained themselves and schooled one another in the divine virtues that they almost had no need of the superior's reminder, but of their own free will stirred each other up to divine watchfulness.12 Among them, certain reverend and godly customs had been established and fixed by habit. For example, if it happened that one of them, in the superior's absence, began to reproach or condemn someone, or simply to talk idly, another brother would, with a barely noticeable sign, remind him of the disorder and restrain him; but if the first would not take the correction, the one who had warned him would make a bow and withdraw. When they needed to converse, the remembrance of death and the thought of the eternal judgment were always the subjects of their talk. I won't fail to tell you about the most glorious virtue of their cook. Seeing that he had unceasing compunction and tears in his service, I asked him to tell me how he had been granted this grace.13 Persuaded by my request, he answered: "I never thought I was serving people, but God; I considered myself unworthy of any stillness, and looking at this fire, I unceasingly remember the eternal flame."14 Let us also hear about another most glorious virtue of the fathers there. These blessed men didn't stop their mental work even during meals; instead, through secret signs common among them, they reminded each other of interior prayer. They did this not only at the table, but whenever they met or gathered together.15 But if any one of them happened to fall into some fault, the brothers would urgently ask him to lay all the care of the matter on them—both the answer before the shepherd and the punishment.✦ So this great man, knowing about this practice among his disciples, would assign the lightest punishments, confident that the one being punished wasn't actually at fault; he wouldn't even try to find out which of them had truly committed the offense.16 How could idle talk or blasphemy have any place among them? If any of them began a quarrel with a neighbor, another brother who happened to be there would make a bow and so calm their anger.17 But when he noticed that they were holding a grudge, he would report the discord to the one second only to the superior; and that man would bring them to reconciliation before the sun went down.1819 And if they persisted in their hardness of heart, they were either forbidden from eating until they reconciled, or they were expelled from the monastery.20

The Fruits of Obedience

The author reflects on the spiritual maturity of the elders and the transformative power of simplicity and obedience.

This praiseworthy carefulness was not kept among them in vain, but brought and yielded abundant fruit; for many among these venerable fathers shone both by an active life and by watchful discernment, sound judgment, and humble-mindedness. Among them you could see a wondrous, angel-like sight: gray-haired elders of sacred dignity running eagerly toward obedience like children, counting their humility as their greatest praise.✦21 I saw men there who had remained in obedience for some fifty years, and I asked them to tell me what consolation they had received from such labor. Some of them said they had gone down into the abyss of humble-mindedness, and by it had forever turned back every assault; others said they had reached a perfect unfeelingness and freedom from pain under reproach and insult.2223 I also saw others among these ever-memorable men, adorned with angel-like whiteness, who had come into a state of the deepest guilelessness and of a simplicity that was made wise, freely chosen, and corrected by God.24 For just as a cunning person is double—one thing on the outside, and another in the disposition of the heart—so the simple person is not double, but single. Yet the simplicity of those fathers was not reckless or mindless, after the manner of old people in the world whom people call out of their minds. Outwardly they were always gentle, welcoming, and cheerful; their words and manner were unfeigned, unconstrained, and sincere—a rarity in most people. But inwardly, in the soul, they breathed God and their spiritual father like guileless children, while looking upon demons and the passions with a firm and stern eye of the mind.✦25 I wouldn't have enough time left in my life, O holy shepherd and God-loving assembly, to describe the virtues and heaven-imitating way of life of these blessed fathers. Still, it's better to adorn our word to you with an account of their struggles, and so stir you to a zeal that is pleasing to God, than to fill it with my own instructions—for without any contradiction, the worse is adorned by the better. Please don't think we've invented anything here—for when there is unbelief, every benefit is usually lost. But let's return to the continuation of our discussion.

Read the original Latin

Пришедши в некоторое общежитие, видел я страшное судилище доброго судии и пастыря. В мою бытность там случилось, что один разбойник пришел, изъявляя желание вступить в монашество. Превосходный пастырь оный и врач повелел ему семь дней пользоваться совершенным покоем, и только рассматривать устроение обители. По прошествии седьмого дня, пастырь призывает его и спрашивает наедине: желает ли он остаться с ними жить? И увидев, что он со всею искренностию согласился, опять спрашивает его, что он сделал худого, живя в мире. Разбойник немедленно и со всем усердием исповедал ему все грехи свои. Тогда пастырь, искушая его, сказал: «Хочу, чтобы ты объявил все это перед всем братством». Он же, истинно возненавидевши грех свой и презревши весь стыд, не колеблясь обещался исполнить сие, говоря: «Если хочешь, то сделаю это даже посреди Александрии».

Тогда пастырь собрал в церковь всех своих овец, которых было триста тридцать, и во время совершения Божественной литургии (ибо день был воскресный), по прочтении Евангелия, повелел ввести сего непорочного осужденника. Некоторые из братии влекли его и слегка ударяли; руки были у него связани назади, он был одет в волосяное вретище и голова его была посыпана пеплом, так что от одного этого зрелища все ужаснулись и воскликнули с плачем; ибо никто не знал, что все это значит. Потом, когда он был близ святых дверей, священный оный и человеколюбивый судия воззвал к нему громким голосом: «остановись, ибо ты недостоин войти сюда». Пораженный исшедшим к нему из алтаря гласом пастыря (ибо, как он после с клятвою уверял нас, ему казалось, что он слышит гром, а не голос человеческий), разбойник пал на землю, трепеща и весь потрясен быв страхом. Когда он, таким образом повергшись на землю, омочил помост слезами, тогда сей чудный врач, который всеми мерами устроивал его спасение и всем подавал образ спасения и действительного смирения, повелел ему объявлять пред всеми, подробно, все сделанные им беззакония: и он с трепетом исповедал один за другим все возмутительные для слуха грехи свои, не только плотские, по естеству и против естества сделанные с людьми и животными, но и чародеяния, и убийства, и другие злодеяния, которые не следует ни слышать, ни придавать писанию. Тотчас после сей исповеди пастырь повелел его постричь и причислить к братии.

Удивляясь премудрости сего преподобного, я спросил его наедине, для чего он употребил столь странный образ покаяния? По двум причинам, отвечал сей истинный врач: во-первых для того, чтобы исповедавшегося настоящим посрамлением избавить от будущего; что и сбылось, ибо он, брате Иоанне, не прежде встал с помоста, как получивши прощение всех согрешений. И не сомневайся в этом: ибо один из братий, присутствовавших при сем, уверял меня, что он видел некоторого страшного мужа, державшего писанную бумагу и трость; и как только лежащий выговаривал какой-нибудь грех свой, то он тростию своею изглаждал его. Да и справедливо; ибо Давид говорит: «рех исповем на мя беззаконие мое Господеви, и Ты оставил еси нечестие сердца моего» (Пс. 31:5). Во-вторых, как в числе братий моих есть и такие, которые имеют согрешения неисповеданные, то я хотел сим примером побудить их к исповеданию, без которого никто не может получить прощения.

Видел я и другое многое достойное удивления и памяти у достославного оного пастыря и в пастве его; и большую часть из этого постараюсь вам сообщить; ибо я не малое время находился у них, рассматривая их образ жизни и весьма удивлялся, видя, как сии жители земли подражали небожителям.

Они были связаны друг с другом неразрывным союзом любви; и что еще удивительнее, при такой любви, они были чужды всякой вольности и празднословия; прежде же всего обучались тому, чтобы не уязвить чем-нибудь своего брата. Если же в ком обнаруживалась ненависть к брату, то пастырь отсылал такого, как преступника, в особенный монастырь. Некогда один брат оклеветал пред ним ближнего: сей преподобный тотчас повелел его выгнать, говоря, что не должно допускать быть в обители двум диаволам, т. е. видимому и невидимому.

Видел я у сих преподобных отцов дела поистине полезные и удивительные: братство собранное и связанное о Господе, имевшее чудесное деяние и видение, ибо они так упражняли сами себя и обучали божественным добродетелям, что почти не имели нужды в напоминании настоятеля, но добровольно возбуждали друг друга к божественной бдительности. У них были установлены и навыком утверждены некоторые преподобные и божественные обычаи. Например, если случалось, что кто-нибудь из них, в отсутствие предстоятеля, начинал укорять или осуждать кого-нибудь, или вообще празднословить: то другой брат неприметным мановением напоминал ему о бесчинии и удерживал его; если же тот не вразумлялся, тогда напоминавший, сделав поклон, удалялся. Когда нужно было беседовать, то память смерти и помышление о вечном суде были всегдашними предметами их разговоров.

Не премину сказать вам о преславнейшей добродетели тамошнего повара. Видя, что он, в своем служении, имеет непрестанное умиление и слезы, я просил его открыть мне, каким образом он сподобился сей благодати? Будучи убежден моею просьбою, он отвечал: «Я никогда не помышлял, что служу людям, но Богу; я счел себя недостойным никакого безмолвия и, смотря на огонь сей, непрестанно вспоминаю о вечном пламени».

Послушаем и о другой преславной добродетели тамошних отцов. Блаженные сии и во время трапезы не прекращали умного делания; но некоторыми, обычными у них, тайными знаками, напоминали друг другу о внутренней молитве; и делали это не только на трапезе, но и при всякой встрече друг с другом, и при всяком собрании.

Если же кому-нибудь из них случалось пасть в какой-нибудь проступок, то братия убедительно просили его сложить на них все попечение по сему случаю, и ответ пред пастырем, и наказание. Посему и великий сей муж, зная об этом делании своих учеников, назначал уже легчайшие наказания, будучи уверен, что наказываемый не виноват; даже он и не изыскивал, кто из них подлинно впал в проступок.

Как могло иметь у них место празднословие или кощунство? Если кто-нибудь из них начинал распрю с ближним, то другой брат, тут случившийся, делал поклон и тем укрощал их гнев. Когда же замечал в них памятозлобие, то объявлял о раздоре второму по настоятеле; и тот приводил их к примирению прежде захождения солнца. А если они упорствовали в ожесточении, то им или запрещалось вкушать пищу до примирения, или они были изгоняемы из обители.

Сия достохвальная предосторожность наблюдалась у них не напрасно, но приносила и оказывала обильный плод; ибо многие между сими преподобными просияли как деятельною жизнию, так и рассмотрительностию, рассуждением и смиренномудрием. У них можно было видеть чудное и ангелоподобное зрелище: украшенные сединами и священнолепные старцы, как дети, притекали к послушанию и имели величайшею похвалою – свое смирение. Там видел я мужей, пребывавших в послушании лет по пятидесяти, которых я просил сказать мне, какое утешение получили они от такого труда? Одни из них говорили, что низошли в бездну смиренномудрия, которым на век всякую брань отразили, а другие сказывали, что достигли совершенного неощущения и безболезненности в укоризнах и досадах.

Видел я и других, между сими приснопамятными, украшенных белизною ангеловидною, которые пришли в состояние глубочайшего незлобия и простоты упремудренной, произвольной и Богоисправленной. Ибо как лукавый человек есть нечто двойственное, один по наружности, а другой по сердечному расположению; так простой – не двойственен, но есть нечто единое. Простота же оных отцов была не безрассудная и несмысленная, по примеру старых людей в мире, которых называют выжившими из ума. По наружности они всегда были кротки, приветливы, веселы; и слова и нрав их были непритворны, непринужденны и искренни, что не во многих можно найти; внутри же, в душе, они, как незлобивые младенцы, дышали Богом и наставником своим и на бесов и на страсти взирали твердым и строгим оком ума.

Времени жизни моей не достанет мне, о, священный пастырь и боголюбивое собрание, на описание добродетелей и небоподражательного жития сих блаженных отцов. Однако слово наше к вам лучше украсить повествованием об их подвигах и тем возбудить вас к Богоугодной ревности, нежели наполнять оное собственными моими наставлениями, ибо без всякого прекословия худшее украшается лучшим. Только не думайте, прошу вас, чтобы мы написали здесь что-нибудь вымышленное; ибо от неверия обыкновенно всякая польза теряется. Но возвратимся к продолжению нашего слова.

Scripture echoes

  1. ↩Gal.6.2 — Bear one another's burdens, and so fulfill the law of Christ.
  2. ↩Matt.18.3 — And he said, "Truly I tell you, unless you turn and become like the children, you will never enter the kingdom of heaven."
  3. ↩Matt.18.3;1Cor.14.20 — And he said, "Truly I tell you, unless you turn and become like the children, you will never enter the kingdom of heaven." 1Cor.14.20 — Brothers, do not be children in your thinking; rather, be infants in evil, but in your thinking be mature.

Notes

  1. 1 ↩Russian «искушая» can mean tempting or testing; here the pastoral context is trial/probing of resolve, not solicitation to sin.
  2. 2 ↩«Непорочного осужденника» is a paradoxical title for the repentant robber: already pure in purpose through confession and hatred of sin, yet still presented as one under judgment.
  3. 3 ↩«Святых дверей» are the holy doors of the sanctuary (royal doors). «Человеколюбивый» is rendered “loving” for the shepherd’s merciful love of humankind, not mere kindness.
  4. 4 ↩«По естеству и против естества» is rendered “according to nature and against nature,” preserving the traditional ascetical/moral contrast rather than modernizing into clinical categories.
  5. 5 ↩«настоящим посрамлением избавить от будущего» rendered as present shame freeing from future shame (eternal disgrace), matching the abbot's medicinal logic of public humiliation as medicine.
  6. 6 ↩«трость» can mean reed, rod, or writing stylus; here paired with a written document and the act of blotting out sins, so rendered as stylus/pen.
  7. 7 ↩Church Slavonic quotation of Psalm 31:5 (LXX/Slavonic numbering); source sentence is truncated mid-citation, continued in s5.
  8. 8 ↩особенный монастырь rendered as 'a separate monastery' (a particular house set apart for offenders), not 'especially a monastery'.
  9. 9 ↩Source sentence ends mid-abbreviation 'т.' (start of 'т.е.' = 'that is'); sense completed in s4–s5.
  10. 10 ↩Source is residual letter 'е.' of the split abbreviation 'т.е.' ('that is' / 'namely').
  11. 11 ↩Completes 'two devils': the visible (the slanderer) and the invisible (the devil).
  12. 12 ↩Russian «деяние и видение» echoes the classic ascetical pair praxis and theoria (active practice and contemplative vision).
  13. 13 ↩Russian умиление rendered as 'compunction' (tender, grace-pierced sorrow with tears), not mere sentimentality.
  14. 14 ↩безмолвие rendered as 'stillness' (monastic hesychia / quiet contemplative rest), not mere absence of noise.
  15. 15 ↩Russian умное делание is the technical hesychast term for noetic/mental spiritual practice (the work of the mind in prayer). Rendered here as 'the work of the mind' rather than a freer paraphrase such as 'mindfulness' or generic 'spiritual work.'
  16. 16 ↩«делание» rendered as practice (ascetical mutual covering), not mere activity; «пастырь» in s1 is the superior/abbot as shepherd.
  17. 17 ↩поклон is the monastic bow (or prostration) of reverence/penance, not a casual nod; rendered as "make a bow" to keep the formal community gesture.
  18. 18 ↩памятозлобие is the ascetical term for rancor / remembering wrongs (holding a grudge), not mere irritation.
  19. 19 ↩второму по настоятеле = the deputy ranking immediately after the abbot/superior (not a generic "second person").
  20. 20 ↩ожесточении is moral/spiritual hardening (obstinate bitterness), not physical severity alone; "hardness of heart" preserves that force.
  21. 21 ↩священнолепные: rendered 'of sacred dignity' for hieratic fitness/beauty of old monastics, not mere physical beauty.
  22. 22 ↩брань: rendered 'assault' in the spiritual-warfare sense (repelled by humble-mindedness); could also mean abusive speech, but 'отразили' favors attack/warfare.
  23. 23 ↩неощущение / безболезненность: ascetic terms for holy unresponsiveness to insult, not emotional numbness in general; kept as 'unfeelingness' and 'freedom from pain'.
  24. 24 ↩простоты упремудренной, произвольной и Богоисправленной: rendered as three qualities of the fathers' simplicity—made wise (not naive), freely chosen (voluntary), and God-corrected—rather than as a single fixed technical triad.
  25. 25 ↩дышали Богом и наставником своим: rendered as 'breathed God and their spiritual father' to keep the monastic idiom of living by continuous interior converse with God and the elder, rather than flattening it to mere affection or dependence.

The Ladder of Divine Ascent (Klimax) companion

A daily portion of stillness

Chosen Portion delivers one short contemplative reading and a guided moment of silence each day — the ascent, one step at a time.

Chosen Portion is the paced doorway into this collection: it portions the dense mystical treatises into one daily reading plus guided silence, exactly as the 14-day plan teaches.

  • Daily bite-sized excerpts from the contemplative classics, never a wall of text
  • A built-in timed stillness practice that grows from 2 minutes to 10
  • Gentle progression through the tradition — the app remembers where you are on the ascent
Chosen Portion — Daily Prayer (free iOS app) →