ИЗЛОЖЕНИЕ ВЕРЫ Святого отца нашего Григория Чудотворца, Епископа Неокесарийского, по данному ему откровению
The Trinity Revealed
The chapter begins with a clear statement of the orthodox doctrine of the Trinity: one God in three persons, co-eternal and indivisible.
There is one God, the Father of the living Word, of the Wisdom and Power that exist of themselves, and of the Eternal Image — the perfect Begetter of the Perfect One, the Father of the Only-begotten Son.1 There is one Lord, one from One, God from God, the image and expression of the Godhead, the Word who acts, the Wisdom that holds the whole structure of things together, and the Power that makes all creation; true Son of a true Father, Invisible of the Invisible, Incorruptible of the Incorruptible, Immortal of the Immortal, Eternal of the Eternal.✦2 And there is one Holy Spirit, proceeding from God and made manifest through the Son—that is, to humanity; the Life in which lies the cause of all who live, the Holy Fountain; the Holiness that bestows sanctification.3 In him God the Father is made known, who is over all and in all, and God the Son, who is through all.✦4 A perfect Trinity, undivided and inseparable in glory, in eternity, and in reign. So there is nothing in the Trinity that is created, nothing subordinate, nothing added from outside—nothing that didn't exist before and then came in later.5 The Father was never without the Son, nor the Son without the Spirit; rather, the Trinity is unalterable, unchanging, and always one and the same.6
Gregory's Path to Wisdom
The narrative shifts to the life of Saint Gregory, detailing his education, his encounter with Origen, his choice of solitude over public acclaim, and his preference for a life of virtue over worldly pursuits.
Here's how Saint Gregory received this revelation, as the writer of his life, Saint Gregory of Nyssa, tells it: When Saint Gregory had completed his whole education in the secular disciplines and had bound himself in friendship with Firmilian, a nobleman of Cappadocia whose inner dispositions matched his own — as he proved by the life he later led, becoming an ornament of the Church of Caesarea — and when he had disclosed to this friend that his soul's desire was to press on toward God, and learned from him that he shared the same disposition, then, laying aside every concern for earthly philosophy, he went with him to the man who was reckoned at that time the head of the Christian philosophers.7 This was Origen, who had won great fame for himself by his writings. In this too Saint Gregory showed not only his love of learning and hard work, but along with it the gentleness and humility of his soul. For although he was already rich in knowledge, he didn't consider it beneath him to learn the divine sciences from another teacher. When he had spent a good while with Origen perfecting himself in these studies, many people tried to keep him in that country, asking and urging him to stay with them; but he preferred his native land to any other, and so returned home with a manifold wealth of wisdom and knowledge that he had gathered like a merchant, traveling about and keeping company with every man distinguished for learning. Anyone who can judge things rightly will surely find much to praise in this act of his as well: that he did not yield to the pleading of an entire city, even though all the learned men there and all the people of higher rank did their best not to let him go; even though the civil authorities present wanted the same thing, and everyone together was working to keep this great man with them — a man in whom they already saw their future teacher of virtue and guide in life — he still would not be moved. Knowing that the passion of self-importance always clears a path to a corrupt life, he removed from himself everything that could tilt him toward pride, and chose the quiet life in his own homeland as a harbor.8 When the whole city had turned its attention to him, and everyone assumed he would display the learning he had acquired in public assemblies in order to gather the fruit of his long labors — the fame they had earned him — this great man knew how those who have really received true enlightenment ought to show it: so as not to infect the soul with the disease of ambition (for the praise of an audience swells the soul with pride and vanity and saps its strength), he withdrew from the noise of the crowd and gave himself to silence, and let that be the proof of his learning, showing the treasure hidden within him by his life rather than his words.910 He left city life behind entirely and shut himself away in solitude, staying alone with himself—and, inwardly, with God—caring little for the world or anything in it. Kingdoms, powers, public affairs—he simply had nothing to do with any of it; his one occupation was perfecting his own soul in virtue, and that's what he reached for above everything else his whole life long. Having despised everything worldly, he showed himself to be, in our own age, truly another Moses, and a Wonderworker just as renowned.11 Both Moses and Gregory walked away from a turbulent, noisy world; each in his own time lived in solitude until both, through revelation, plainly received the fruit of a pure life. But Moses had a wife as his companion alongside wisdom; Gregory took virtue alone to live with him.12 And since both had the same object in view—for each withdrew from other people precisely so that he might see the divine Mysteries with the soul's clear eye—let anyone skilled in weighing virtue rightly decide which of them deserves first place for a life free of passion: the one who stooped to the level of a pleasure the law allows, or the one who set himself above even that pleasure and stayed beyond the reach of bodily desire.1314
Called to Shepherd the Flock
The text describes the efforts of Bishop Phaedimus to ordain Gregory, Gregory's attempts to evade the call, and his eventual reluctant acceptance of the episcopal office.
At that time the church of Amasea was led by Phaedimus, who had received from the Holy Spirit the power of foresight. He did everything he could to make the great Gregory a bishop, so that so rare a man wouldn't spend his life idle and without profit to anyone. When Saint Gregory learned what the bishop intended, he, for his part, did all he could to hide, moving from one desert place to another. Wise Phaedimus tried every means, spent all his energy and all his good sense, and still he couldn't make Gregory a bishop — because Gregory was watching with a thousand eyes, careful not to fall into his hands. Both of them put out equal effort—one trying to catch, the other to escape the one chasing him. The first had no doubt that the offering he was making would be pleasing to God; the other was afraid that the hard duty of the priesthood, laid on him like a burden, would keep him from continuing the monastic life. At last Phaedimus, moved by a kind of divine zeal to carry out his purpose, paid no attention to the distance separating him from Gregory (a three days' journey). Looking up to God, he said that at this hour God saw them both alike—and instead of his hand, he laid a word upon Gregory.15 Having consecrated him to God in this way, even though Gregory was absent in body, he assigned to his care a city so given over at that time to idol worship that among its countless inhabitants and those of the surrounding country, there were no more than seventeen souls who had received the word of truth. At that point Saint Gregory was compelled to take the yoke upon himself. After all the prescribed rites had been performed over him, he asked the bishop who had consecrated him for a little time to come to a more exact understanding of the mystery of the faith.16
A Vision of Divine Truth
Gregory seeks divine revelation regarding the faith, experiences a vision of John the Evangelist and the Mother of God, receives clear instruction on the mystery of godliness, and records this teaching for posterity.
At this point, like the Apostle, he didn't think it necessary to consult flesh and blood (Gal.17 1:16); instead, he prayed that God would send him a revelation from above about what was hidden, and he wouldn't venture to take up preaching God's word until the truth was disclosed to him in some vision. One night he spent the whole of it thinking about the faith, pulled back and forth by conflicting thoughts; for even in those days there were people who twisted Orthodox teaching and, with plausible arguments, often made even the most well-meaning doubt the truth. During that night, while he was awake and searching carefully for the true faith, someone appeared to him in human form — an old man by the look of him, in majestic robes, whose great virtue showed both in the nobility of his face and in his whole bearing. Terrified by the vision, Saint Gregory gets up from his bed and asks him to say who he is and why he has come. But when the man calmed his troubled spirit with a gentle voice, saying that he had come to him at God's command to resolve his questions and to reveal the true Orthodox faith, Gregory took heart at these words and looked at him with joy and wonder. Then the old man stretched out his hand and pointed him, as if with his fingers, toward something appearing off to one side. Following the direction of that hand, Saint Gregory turned his gaze and saw a second figure standing opposite the old man—in the form of a woman, whose appearance surpassed anything human. Struck with fear again, he lowered his eyes, astonished by the vision and without the strength to look at it. What made the vision most astonishing was this: in the dead of night, a light shone on both of them and on him as well, as though the brightest of lamps had been lit. When his eyes could no longer bear the vision, he heard the two who had appeared talking with each other: they were speaking about the very matters he had wanted certainty on. From this he not only gained a true knowledge of the faith, but also learned by name who the two visitors were, since each of them addressed the other by name. He heard the one who had appeared in the form of a woman ask John the Evangelist to reveal the mystery of godliness to the young man, and John the Evangelist reply that he was ready to do this too for the Mother of the Lord, exactly as she wished.✦18 Having given the instruction that was needed in brief, precise words, he vanished from his sight. Saint Gregory wrote this divine instruction down at once, preached in the church in agreement with it, and left that God-given teaching to his successors in manuscript, as a kind of inheritance. The people living in that region, taught steadily in accordance with this teaching, have to this day not been infected by any heresy. Anyone who wants to verify this should ask the church where Saint Gregory preached. That very manuscript, written in his blessed hand, is kept there to this day.
Read the original Russian
Един Бог Отец Слова живого, Премудрости и силы самосущей, и образа Вечного совершенный Родитель Совершенного, Отец Сына Единородного. Един Господь, единый от единого, Бог от Бога, образ и выражение Божества, Слово действенное, мудрость, содержащая состав всего, и сила, зиждущая все творение; истинный Сын истинного Отца, Невидимый Невидимого, Нетленный Нетленного, Безсмертный Безсмертного, Вечный Вечного. И един Дух Святый, от Бога исходящий, посредством Сына явившийся, т. е. людям; жизнь, в которой причина живущих Святой источник; Святыня, подающая освящения. Им является Бог Отец, Который над всем и во всем, и Бог Сын, Который чрез все. Троица совершенная, славою и вечностию и Царством нераздельная и неразлучная. Почему нет в Троице ни сотворенного, ни служебного, ни привходящего, чего бы прежде не было, и что вошло бы после.
Ни Отец никогда не был без Сына, ни Сын без Духа; но Троица непреложна, неизменна и всегда одна и та же.
Как Святой Григорий получил сие откровение, писатель его жизни, Святой Григорий Нисский, повествует так:
Когда Святой Григорий окончил все образование в мирских науках и заключил союз дружества с Фирмилианом, одним благородным Каппадокианином, который имел одинаковые с ним душевные расположения, что доказал он последующею своею жизнию, быв украшением Кесарийской Церкви; когда он открыл сему другу своему, что желание души его есть стремиться к Богу, и узнал от него, что и он имеет то же расположение: тогда, оставив всякое попечение о земной философии, пошел вместе с ним к мужу, почитавшемуся в то время главою Христианских философов. Это был Ориген, снискавший себе великую славу своими сочинениями. Святой Григорий показал и в сем случае не только любовь к познаниям и трудам, но вместе кротость и смирение своей души. поскольку, несмотря на то, что он был уже богат сведениями, не почел унижением для себя – учиться Божественным наукам у другого учителя. Когда он пробыл у Оригена немалое время для усовершенствования себя в сих науках; то многие удерживали его в стране той, просили и убеждали его остаться с ними; но он, предпочитая всякой другой земле землю родственную, возвратился в свое отечество с многоразличным богатством мудрости и знания, которое подобно купцу собрал, странствуя и обращаясь со всеми, отличными по просвещению мужами. Умеющий справедливо судить о вещах без сомнения найдет немало похвального и в том поступке его, что он не внял убедительной просьбе целого города, хотя все находившиеся в оном ученые и лучшего звания люди старались о том, чтобы не отпускать его от себя; и хотя даже гражданские начальники, бывшие там, того же желали, и все вообще старались, чтобы сей великий человек, в котором они уже видели будущего наставника в добродетели и руководителя в жизни, остался у них; но он остался непреклонен. Зная, что страсть высокомерия всегда пролагает путь к порочной жизни, он устранил от себя все, что может наклонить к гордости, и избрал спокойную жизнь в своем отечестве, как пристань.
Когда весь народ обратил на него внимание, и все думали, что он будет показывать в общественных собраниях приобретенные им познания, дабы собрать плод долговременных трудов, славу за оные; то сей великий муж, зная, как должны показывать истинное просвещение действительно получившие оное, чтобы не заразить душу болезнию любочестия (ибо похвалы слушателей, надмевая душу гордостию и тщеславием, расслабляют ее силы), для доказательства своих познаний удалился от народного шума и предался молчанию, показывая на деле, а не на словах, сокрытое в себе сокровище. Оставив совершенно городскую жизнь и заключив себя в уединении, пребывал один, с самим собою, а внутри себя с Богом, мало заботясь о мире и о всем мирском. Царства, власти, общественные дела – все сие составляло для него такой предмет, коим он вовсе не занимался; он занимался единственно усовершенствованием души своей в добродетели, к сему паче всего стремился он во всю жизнь и, презрев все житейское, явил себя в наше время поистине другим Моисеем, и столь же славным Чудотворцем. Оба, Моисей и Григорий, оставили мятежный и шумный мир; каждый из них в свое время пребывал в уединении, доколе оба чрез откровение очевидным образом получили плод чистой жизни. Но Моисей вместе с мудростию имел сопутницею и жену; Григорий избрал в сожительницу себе одну добродетель. И так как оба они имели в виду один предмет, ибо и тот и другой удалился от людей с тою целью, чтобы чистым оком души узреть Божественные Таинства, то искусный в правильной оценке добродетели пусть решит, кому принадлежит первенство за безстрастную жизнь; тому ли, кто нисходил на степень позволенного законом удовольствия, или кто поставил себя выше и сего удовольствия, и был недосягаем для чувственного вожделения?
В сие время управлял Амасийскою Церковию Федим, имевший от Святаго Духа силу предвидения. Он прилагал все меры к тому, чтобы сделать великого Григория Епископом, дабы сей редкий человек не провел жизнь праздно и без пользы. Узнав о намерении Епископа, Святой Григорий, со своей стороны, всемерно старался скрыться, и для того переходил из одной пустыни в другую. Мудрый Федим испытывал все средства, употреблял всю деятельность и все благоразумие, однако ж не мог сделать Григория Епископом; ибо сей смотрел тысячью глаз, остерегаясь, чтобы не попасться в руки его. Оба они равное прилагали усилие – один старался поймать, другой уйти от ловящего. Первый не сомневался, что приносимая им жертва будет приятна Богу; другой страшился, чтобы трудная обязанность Священства, возложенная на него подобно бремени, не воспрепятствовала ему продолжать монашескую жизнь. Наконец, Федим, вдохновенный некоторою Божественною ревностию к исполнению намерения, несмотря на расстояние места, отделявшее его от Григория (он был от него в трех днях пути), и воззрев к Богу, сказал, что в сей час Бог равно видит их обоих, и вместо руки возложил на Григория слово. Таким образом посвятив его Богу, хотя он и отсутствовал телесно, назначает в его управление город, который в то время столько предан был идолопоклонству, что между безчисленными жителями его и его окрестностей находилось не более семнадцати душ, принявших слово истины.
Тогда Святой Григорий принужден был принять на себя иго. Когда после сего совершены были над ним все законные обряды, он испросил у посвятившего его Епископа немного времени для точнейшего уразумения таинства веры.
В сие время он, подобно Апостолу, не почел нужным советоваться с плотью и кровью (Гал. 1, 16), но молил Бога ниспослать ему свыше откровение сокровенного и не решался приступать к проповедыванию слова Божия, доколе в каком-либо явлении открыта будет ему истина.
Однажды он во всю ночь размышлял о вере и колебался различными мыслями; ибо и тогда были люди, искажавшие Православное учение, и правдоподобными доказательствами производившие часто и на самых благомыслящих сомнение в истине. Во время сей ночи, когда он бодрствовал и заботливо размышлял о истинной вере, явился ему некто в человеческом образе, по виду старец, в величественном одеянии, обнаруживавший в себе великую добродетель и благородством лица и всем видом своим. Устрашенный видением Святой Григорий встает с одра и просит сказать: кто он, и для чего пришел? Но когда сей кротким голосом успокоил возмущенный дух его, сказав, что он явился ему, по повелению Божию, разрешить его недоумения и открыть истинно Православную веру; тогда он, ободрившись сими словами, смотрел на него с радостию и восхищением. Потом старец простер руку и указывал ему, как бы перстами, на являющийся со стороны предмет. Святой Григорий, по указанию руки, обратил взор, и увидел другое противоположное старцу явление – в образе жены, который превосходил всякий человеческий образ. Снова устрашившись, он опустил глаза вниз, изумлялся видению и не имел силы смотреть на оное. Чудо же видения состояло наипаче в том, что в глубокую ночь озарял и явившихся и его такой свет, как бы возжен был самый ясный светильник.
Когда взоры его не могли переносить явления, он слышал разговор явившихся: сии говорили между собою о тех предметах, в коих он желал удостовериться. От чего он не только приобрел истинное познание веры, но по именам узнал и то, кто были явившиеся: ибо они оба называли друг друга своим именем. Он слышал, что явившаяся в образе жены просила Евангелиста Иоанна открыть юноше тайну благочестия, а Евангелист Иоанн говорил, что он готов и сие исполнить для Матери Господа так, как Ей угодно. Давши в кратких и определенных словах нужное наставление, он скрылся из очей его. Святой же Григорий, немедленно записав сие Божественное наставление, согласно с оным проповедывал в церкви, и оставил оное Богоданное учение, как некое наследие, преемникам своим в рукописи. Живущий в той стране народ, поучаяся постоянно согласно с сим учением, и доныне не заразился никакою ересью. Кто желает в сем удостовериться, тот пусть спросит церковь, в которой Святой Григорий проповедывал. У нее и доныне сохраняется означенная рукопись, начертанная его блаженной рукой.
Scripture echoes
- ↩Heb.1.3;Col.1.15 — He is the radiance of God's glory and the exact imprint of God's own being, and he upholds all things by his powerful word. After making purification for sins, he sat down at the right hand of the Majesty on high. Col.1.15 — He is the image of the invisible God, the firstborn over all creation.
- ↩Eph.4.6 — one God and Father of all, who is over all and through all and in all
- ↩1Tim.3.16 — And confessedly, great is the mystery of godliness: who was revealed in flesh, justified in spirit, seen by angels, proclaimed among nations, believed on in the world, taken up in glory.
Notes
- 1 ↩"Премудрости и силы самосущей" renders the self-subsistent Wisdom and Power; "self-existent" is kept rather than flattened to "eternal" because the creed is asserting that the Son is not a produced attribute of the Father.
- 2 ↩"выражение Божества" translates the Greek χαρακτήρ tradition (Heb 1:3): the exact imprint or expression of the divine nature, not a mere likeness.
- 3 ↩"Святыня, подающая освящения" is rendered "the Holiness that bestows sanctification" (Greek ἁγιότης / ἁγιασμός wordplay): the Spirit is holiness itself and the giver of holiness to others.
- 4 ↩"Им" is instrumental: 'by/in him' — the Spirit is the one in whom the Father and the Son are revealed. Rendered "In him" to keep the revelatory sense rather than a bare causal 'by him'.
- 5 ↩"служебного" means 'serving, subordinate in rank' (the Greek δοῦλον/ὑπηρετικόν): the point is that no Person of the Trinity is a subordinate minister of another.
- 6 ↩The source pairs two near-synonyms, «непреложна» (not subject to being overturned or set aside; unalterable) and «неизменна» (not subject to change; unchanging). Both are kept, since the creed's force lies in the doubled denial of any mutability in the Trinity.
- 7 ↩Russian «душевные расположения» / «расположение» rendered as "inner dispositions" / "disposition" rather than "soul" here: the sense is settled temperament of soul, not the soul itself, which is kept distinct at «желание души его» ("his soul's desire").
- 8 ↩«страсть высокомерия» rendered "the passion of self-importance" and «гордость» as "pride": the source distinguishes the arrogant bearing that opens the way from the settled vice it leads to.
- 9 ↩The Russian builds a long когда…то correlative ('when… then this great man'). Rendered as a single period sentence with the main clause turning on 'this great man knew how…', which preserves the causal force of ибо ('for') in the parenthesis without breaking the chain.
- 10 ↩любочестие here is the vice of loving honor — ambition/vainglory — not the neutral 'love of honor'; тщеславие is rendered 'vanity' per lexeme policy.
- 11 ↩The Russian is one long semicolon-chained period; split into two English sentences for readability. No clause is dropped, and the concluding и ('and') linking the Moses comparison to the preceding contempt of worldly things is carried by 'Having despised…'.
- 12 ↩сопутница/сожительница are a deliberate pair — 'companion on the road' and 'the one who shares the house.' English cannot keep both without strain; the contrast of wife versus virtue is preserved instead.
- 13 ↩Божественные Таинства renders the Greek/Slavonic sense of the divine Mysteries — the hidden things of God contemplated, not the sacraments received. 'Mysteries' is kept rather than 'Sacrament' to avoid importing a Eucharistic sense the context does not carry.
- 14 ↩безстрастная жизнь is the ascetic term apatheia — freedom from the passions, not emotionlessness; rendered 'a life free of passion.'
- 15 ↩The Russian keeps the technical language of ordination: the laying on of hands is replaced by the laying on of a word, spoken at a distance.
- 16 ↩Russian таинство веры. In this context таинство carries its patristic sense of 'mystery' — the content of the faith Gregory is about to preach — rather than 'sacrament' in the ritual sense; the following section makes this explicit, since he waits for a revelation before preaching. Rendering it 'sacrament' here would import a doctrinal claim the source does not make.
- 17 ↩The section's sentence split falls inside the scripture citation: s1 ends with the opening of the reference "(Гал." and s2 begins with "1, 16)". The two halves have been rendered so that, read in order, they reconstitute the single citation "(Gal. 1:16)" without adding or dropping text.
- 18 ↩"Тайна благочестия" is rendered "the mystery of godliness," the standard Slavonic-Russian phrase echoing 1 Timothy 3:16; here it means the sum of orthodox doctrine about Christ.
Orthodox Confession (Pravoslavnoe Ispovedanie) companion
Rule yourself daily, not just on retreat
Chosen Portion turns the mirror into a daily practice — a short reading and examining question each morning before you lead anyone.
Chosen Portion makes the mirror daily: the ruler-formation questions this collection preserves become a two-minute morning examination in the app.
- A daily formation reading drawn from centuries of counsel to those in authority
- One pointed examination question a day — two minutes, before the meetings start
- Track your practice over weeks and watch the examined life become a habit