Житие преподобного Серафима, Саровского чудотворца
Persecution and Miraculous Provision
Elderess Evdokia recounts how Father Seraphim was persecuted by the Sarov monks for caring for the Diveyevo sisters, and how the Lord protected the supplies he sent by turning them into rubbish when inspected.
The great elderess of lofty life, Evdokia Efremovna (Nun Eupraxia), spoke this way about the persecutions Father Seraphim endured: "Well, everyone already knows how the Sarov monks disliked Father Seraphim because of us; they even drove him out and persecuted him constantly on our account, putting so very much patience and sorrow upon him! But he, our dear one, bore it all cheerfully—he even laughed, and often, knowing this himself, joked with us about it. I would come to Father—and throughout his life he always fed and supplied us all with fatherly care, asking: 'Do you have everything?' 'Don't you need anything?' He would send things with me, and with Ksenia Vasilyevna too—mostly honey, linen cloth, oil, candles, incense, and red wine for the services.1 And so it was this time too: I came, and as usual he loaded a big pack on me — so heavy he could barely lift it himself off the little coffin, and even grunted — and says: "There, carry it, mother, and go straight through the holy gates; don't be afraid of anyone!"2 What's this, I think? Father always used to send me himself past the horse yard through the back gates, and now all of a sudden he's sending me straight into patience and sorrow through the holy gates! And at that time soldiers were stationed at Sarov, and they were always on guard at the gates. The Sarov abbot and the treasurer, together with the brethren, were bitterly aggrieved at Father for giving us everything and sending it; and they ordered the soldiers always to keep watch and catch us, and they pointed me out to them especially. I didn't dare disobey Father, and I went, beside myself, shaking all over, because I didn't know what Father had loaded so heavily onto me. The moment I came up to the gates, saying a prayer, two soldiers right there grabbed me by the collar and arrested me. "Go to the abbot!" they say. I plead with them, and I'm trembling all over; but it was no use. "Just go," they say, "and that's that!" They hauled me off to the abbot in the entryway. His name was Niphont; he was strict, he didn't like Father Seraphim, and he liked us even less. He ordered me, quite sternly, to untie the sack. I'm untying it, and my hands are shaking so hard they won't stay still, while he just watches. I untied it and took everything out. .3 .4 And there it was: old bast shoes, broken crusts, wood scraps and all kinds of stones, all jammed in so tightly.5 "Ah, Seraphim, Seraphim! exclaimed Niphont. Just look at him—what a one he is: he torments himself, and he torments the Diveyevo sisters too!" And he let me go. So then another time I came to Batyushka, and he gives me a little bag again.6 "Go," he says, "straight to the holy gates!" I went, but they stopped me and took me again and led me to the abbot. They untied the bag, and in it—sand and stones! The abbot kept gasping in surprise, and then he let me go. I came and told Father about it, and he said to me: “Well, mother, this will be the last time now—go, and don’t be afraid!7 They won’t bother you anymore!” And truly, it would happen that you’d be on your way, and at the holy gates they’d only ask: What are you carrying? “I don’t know, kind sir,” you’d answer them, “Father sent me.”8 And right then they’d let you through.”
The Sign of the Uprooted Tree
To show that his care for the Diveyevo convent was pleasing to God and the Queen of Heaven, Father Seraphim prayed over an ancient tree, and it was found uprooted the next morning in calm weather.
In order to make it visibly plain to everyone that it was pleasing to the Lord and to the Queen of Heaven that Fr.9 Seraphim should care for the Diveyevo convent, the great elder chose an ancient tree and prayed that it would bow down as a sign of God's decree.10 Indeed, by morning that tree was found uprooted, with its enormous root, in perfectly calm weather. About this tree, there are many written accounts from the orphans concerning Fr.11 Seraphim.12
Anna Alexeyevna's Account of the Tree Miracle
Sister Anna Alexeyevna provides a detailed account of how Father Seraphim, in the presence of a painter, declared that if his obedience was from the Queen of Heaven, the tree would bow toward the sisters, and the next day it was uprooted and taken to Diveyevo.
So Anna Alexeyevna, one of the first twelve sisters of the convent, tells the following story: "I too witnessed the great miracle involving the late sister of the convent, Ksenia Ilyinichna Potekhina, who afterward briefly served as head of our little mill community, and later as dean of our monastery, Nun Claudia. A Tambov painter, the Sarov novice Ivan Tikhonovich, comes to Father Seraphim. Father spoke with him at length, saying that people were wrong to be offended at him for caring about us; that he wasn't doing this on his own, but by the command given to him by the Queen of Heaven Herself.13 "Let us pray," says Father Seraphim. — I think this tree is more than a hundred years old. . " — and as he said this, he pointed to a tree of enormous size. It will stand for many more years. . . But if I am doing the Queen of Heaven's obedience, this tree will bow toward them!14 . " — and he pointed at us. "So know this," Father continued.15 Seraphim — I have no right to abandon them, even though they're girls! And if I abandon them, word will likely reach even the Tsar!» We come the next day, and Father shows us that same healthy, enormous tree, as if some storm had torn it up with all its roots. And Father, joyful and all radiant, ordered the tree cut up and taken to us in Diveyevo.» (Its root is kept to this day in the cemetery church with the other belongings of Fr. Seraphim.)
Read the original Russian
Великая старица, высокой жизни, Евдокия Ефремовна (монахиня Евпраксия) так говорила о гонениях, которые претерпевал о. Серафим: «То всем уж известно, как не любили Саровцы за нас батюшку о. Серафима; даже гнали и преследовали его за нас постоянно, много-много делая ему терпения и скорби! А он, родной наш, всё переносил благодушно, даже смеялся, и часто, сам зная это, шутил над нами. Прихожу я к батюшке-то, а он всем ведь при жизни-то своей сам питал и снабжал нас всегда с отеческою заботою, спрашивая: есть ли всё? Не надо ли чего? Со мною, бывало, да вот с Ксенией Васильевной и посылывал, больше мёду, холста, елею, свечей, ладану и вина красного для службы. Так-то и тут, пришла я, наложил он мне, по обыкновению, большую суму-ношу, так что насилу сам её с гробика-то поднял, индо крякнул, и говорит: «Во, неси, матушка, и прямо иди во святые ворота, никого не бойся!»
Что это,– думаю,– батюшка-то, всегда, бывало, сам посылает меня мимо конного двора задними воротами, а тут вдруг прямо на терпение, да на скорбь-то святыми воротами посылает! А в ту пору в Сарове-то стояли солдаты и всегда у ворот на часах были. Саровские игумен и казначей с братиею больно скорбели на батюшку, что всё даёт-де нам, посылает; и приказали солдатам-то всегда караулить да ловить нас, особенно же меня им указали. Ослушаться батюшку я не смела и пошла, сама не своя, так и тряслась вся, потому что не знала, чего мне так много наложил батюшка. Только подошла я, это, к воротам, читаю молитву; солдаты-то, двое, сейчас тут-де меня за шиворот и арестовали. «Иди,– говорят,– к игумену!» Я и молю-то их, и дрожу вся; не тут-то было. «Иди,– говорят,– да и только!»
Притащили меня к игумену в сенки. Его звали Нифонтом; он был строгий, батюшку Серафима не любил, а нас – ещё пуще. Приказал он мне, так сурово, развязать суму. Я развязываю, а руки-то у меня трясутся, так ходуном и ходят, а он глядит. Развязала, вынимаю всё. . . а там: старые лапти, корочки сломанные, отрубки да камни разные, и всё-то крепко так упихано.
«Ах, Серафим, Серафим! – воскликнул Нифонт. – Глядите-ка, вот ведь какой, сам-то мучается, да и Дивеевских-то мучает!» – и отпустил меня. Так вот и в другой раз пришла я к батюшке, а он мне сумочку даёт же. «Ступай,– говорит,– прямо к святым воротам!» Пошла, остановили же меня и опять взяли и повели к игумену. Развязали суму, а в ней песок да камни!
Игумен ахал-ахал, да отпустил меня. Прихожу, рассказала я батюшке, а он и говорит мне: «Ну, матушка, уж теперь в последний раз, ходи и не бойся! Уж больше трогать вас не будут!» И воистину, бывало, идёшь, и в святых воротах только спросят: чего несёшь? – «Не знаю, кормилец,– ответишь им,– батюшка послал». Тут же пропустят».
Чтобы видимо убедить всех, что Господу и Царице Небесной угодно, дабы о. Серафим занимался Дивеевской обителью, великий старец выбрал вековое дерево и помолился, чтобы оно преклонилось, в знак Божия определения. Действительно, на утро это дерево оказалось выворочено с громадным корнем при совершенно тихой погоде. Об этом дереве имеется множество записанных повествований сирот о. Серафима.
Так, Анна Алексеевна, одна из 12-ти первых сестёр обители, рассказывает следующее: «Была я тоже свидетельницею великого чуда с покойной сестрой обители, Ксенией Ильиничной Потехиной, впоследствии недолго бывшей начальницей нашей мельничной общинки, позже благочинной монастыря нашего, монахиней Клавдией. Приходит к батюшке Серафиму живописец Тамбовский, Саровский послушник Иван Тихонович. Долго толковал с ним батюшка, что напрасно блазнятся на него, что печётся он о нас; что это он делает не от себя, а по приказанию ему Самой Царицы Небесной. «Помолимся, – говорит батюшка Серафим. – Мню, что древу этому более ста лет. . .» – при этом он указал на дерево громадных размеров.
«Простоит оно ещё много лет. . . Аще же я творю послушание Царицы Небесной,– преклонится древо сие в их сторону! . .» – и указал на нас. «Так и знай,– продолжал о.
Серафим,– что нет мне дороги оставлять их, хотя они и девушки! И если брошу я их, то и до Царя, пожалуй, дойдёт!» Приходим мы на другой день, а батюшка-то и показывает нам это самое здоровое и громадное дерево, точно бурею какою вывороченное со всеми своими корнями. И приказал батюшка, радостный, весь сияющий, разрубить дерево и отвезти к нам в Дивеево». (Корень его хранится доселе в кладбищенской церкви с прочими вещами о. Серафима.)
Notes
- 1 ↩"холста" rendered as linen cloth (coarse cloth/canvas for monastic use); "елею" as church oil.
- 2 ↩"гробика" is Seraphim's little coffin (kept in his cell and used as a bench/chest); retained as "little coffin" rather than generic chest.
- 3 ↩Source sentence is only a period with no recoverable Russian text; no translation invented.
- 4 ↩Source sentence is only a period with no recoverable Russian text; no translation invented.
- 5 ↩отрубки rendered as wood scraps; in dialect it can also mean coarse bran or cut-off pieces.
- 6 ↩батюшке rendered as Batyushka (affectionate address for St. Seraphim); же marks emphatic insistence that he gives her a bag anyway.
- 7 ↩матушка is affectionate address to a woman (here a Diveyevo sister/orphan), not a title of rank; rendered as 'mother'.
- 8 ↩кормилец is a warm folk form of address to a man (literally 'provider'); rendered as 'kind sir' for the gatekeepers.
- 9 ↩Source ends mid-phrase at «дабы о.»; «о.» is the ecclesiastical abbreviation for Father (отец), continued in s2 as «Серафим».
- 10 ↩Continues the truncated «о.» from s1 («о. Серафим»). Rendered as the grammatical continuation of that clause.
- 11 ↩Source ends at «сирот о.»; «о.» continues in s5 as «Серафима». In Diveyevo usage «сироты» are the sisters Father Seraphim called his orphans.
- 12 ↩Completes the split name from s4 («о. Серафима»).
- 13 ↩«блазнятся на него» rendered as 'take offense at him' (be scandalized); the force is that others find fault with Seraphim's care for the sisters.
- 14 ↩Church Slavonic «Аще же» rendered as contrastive 'But if'. «творю послушание» kept as 'doing ... obedience' to preserve the monastic sense of obedience as an act, not merely a disposition.
- 15 ↩Source ends mid-abbreviation «о.» (отец / Father); the next section continues with «Серафим». Rendered as 'Father' for the truncated title; name completion belongs to the following section.
Life of Saint Seraphim of Sarov companion
A prayer for every moment, already on your phone
Chosen Portion puts a curated historic prayer in front of you each day — so the words are there before the moment arrives.
Chosen Portion is the digital descendant of the carried prayer book: the short daily prayers this collection preserves, delivered one a day to your pocket.
- One short, memorable prayer delivered daily — build your repertoire a card at a time
- Prayers matched to real situations: fear, gratitude, decisions, grief, sleep
- Save favourites into your personal pocket collection you can open anywhere